Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 27)

Неждан сидел на корме, лицом к стоявшему на носу Терёшке – и направлял лодку веслом. Рядышком, на дне осиновки, закутавшись в старый зипун, притих как мышонок Фролка – семилетний братишка Неждана, такой же кудрявый и чернявый. Он всегда таскался за парнями хвостом. А выведав, что они собираются на реку, пригрозил наябедничать на обоих взрослым, если не возьмут его с собой. Терёшка вздохнул, отвесил легонько приставучему названому братцу подзатыльник – и наказал счастливому Фролке сидеть в лодке тихо и смирно: иначе он его сам в воду выкинет.

Впереди, у берега, опять плеснуло. Терёшка зорко вглядывался в воду, крепко сжимая в руках длинный черемуховый шест остроги. Отблеск поленьев с ног до головы заливал его красным, а рыжие волосы казались в этом отблеске вовсе огненными.

– Стой, – шепотом велел он Неждану.

В коряжнике у камышей, над самым дном, шевельнулась тень – узкая и вытянутая, как огромное веретено.

Неждан придержал лодку на месте, и Терёшка беззвучно опустил в воду острогу, подводя ее к добыче.

Попасть в неподвижно стоящую на дне рыбину семизубцовой железной острогой и наколоть ее на острые и короткие зубья – дело вроде бы и нехитрое. Но кроме меткого глаза да крепкой руки нужны тут еще смекалка и немалая ловкость. Промажешь – попадешь или слишком близко к хвосту, или ближе к концу щучьего рыла – и щука сорвется с зазубрин. Уйдет, израненная, и уснет потом в камышах, загубленная без всякой пользы.

Ударил Терёшка быстро и точно. Осиновка заплясала на воде, и Фролка радостно пискнул, тут же зажав себе рот ладошкой: на выметнувшихся из воды железных зубьях, с которых стекали подсвеченные огнем капли, трепетало извивающееся щучье тело, тоже отливающее сейчас красным. Это была щука-травянка, какие водятся на мелководьях – крупная, аршинная.

– Пальцы не вздумай ей в пасть совать – тяпнет еще, – предупредил Фролку Терёшка, оглушив рыбу деревянной колотушкой и бросая на дно лодки.

Они с Нежданом переглянулись и оба разулыбались до ушей: рыбалка началась удачно.

Долбленка обогнула стену тростников, и Неждан короткими взмахами весла направил ее к толстой старой иве, шатром нависшей над омутком у берега, на излучине реки. Тут уже было глубже, и Терёшка, положив на дно осиновки свою острогу, потянулся за другой – подлиннее.

Что-то мелькнуло в воде под берегом, скользнув под плоским днищем лодки. Ни Неждан, который сосредоточенно греб, прикусив губу и сдвинув сросшиеся над переносицей брови, ни Фролка, не сводивший широко распахнутых глазенок-смородин с воды, этого словно и не увидели: как схватилась за борт осиновки белая и нежная девичья ручка с едва заметными перепонками между пальцами. Помахала Терёшке, показав ему на середину омутка – и снова скрылась под водой.

Терёшка опять улыбнулся – и его глаза, с озорством прищурившись, потеплели.

– Левее давай, – кивнул он Неждану.

Подкарауливавшая добычу на краю донной ямы, в зарослях кувшинок, большая черная щука походила на толстое бревно-топляк. Она метнулась было в сторону, но хорошо рассчитанный сильный удар остроги оказался проворней. Вода вскипела, лодка едва не черпнула бортом, вскрикнул Фролка, а острогу чуть не вырвало у Терёшки из рук – и он навалился на нее, прижимая ко дну. Ощутил, как неохотно сдававшаяся рыбина пошла тише – и принялся медленно подтягивать острогу к себе.

От удара хвоста поверхность воды раскололась брызгами, и тут уж и они с Нежданом едва сдержали крик восторга. На остроге, которую Терёшка с трудом вытащил из воды, трепыхалась, сверкая беловатым брюхом, пятнистая, острорылая, с темной прозеленью на боках донная щука.

Зубья остроги вонзились хищнице в спину точнехонько в трех пальцах от головы. Таким ударом может гордиться даже взрослый охотник на крупную рыбу: хребет добыче он перебивает сразу.

– Ну и здорова же, – выдохнул Неждан. – Ох, и мастак ты рыбу бить, Терёха!

Они вытянули лодку на песчаный скат лесистого берега неподалеку от омутка, подарившего столь богатый улов. Было близко к полуночи, и над лесом поднималась медно-красная ущербная луна. В камышах переквакивались лягушки – хоть уже и не так горласто, как летом.

Взяли они на острогу шесть крупных щук, трех помельче, пару больших жерехов – и еще набили лещей и окуней на уху. Можно было отправляться домой, но не хотелось, к тому же хозяйственный Неждан захватил с собой хлеб, соль в тряпице и пару луковиц – будто загодя знал, что останутся они у реки уху варить. Терёшка на правах старшего велел Неждану развести костер на полянке за густыми кустами, где сушняка много, а комаров поменьше, чем на самом берегу. Фролке поручил набрать в котелок воды и помочь брату у костра. А сам остался у лодки чистить рыбу, напомнив себе, что и уснувших щук надо бы выпотрошить, вырезать жабры и набить им брюхо осокой и крапивой.

Поленья, уложенные на козу, почти прогорели, но света от них хватало. Руки споро и ловко занимались привычной работой: с ней он управился бы даже с закрытыми глазами. И Терёшке вновь подумалось: нож, которым он сейчас потрошил рыбу, пластая ее, как масло, словно для него и делан. Округлая рукоять из мелкослойной красноватой древесины дикой яблони лежала в ладони удобно, как родная.

Такая рукоять охотничьего ножа, прочная и легкая, не скользит в руке от крови и не холодит пальцы на морозе. Под стать ей был и клинок – широкий, в полторы пяди длиной, из разделанной под синь стали, с заточенным, чуть вогнутым скосом обуха. У переднего упора, защищающего кисть руки, в украшенную знаком рогатой лунницы серебряную обоймицу рукояти был вставлен прозрачный, василькового цвета камень.

Зоряна, жена Пахома, долго ворчала, когда весной староста отдал этот нож Терёшке: вещь, мол, дорогая, боярскому сыну впору – пускай лучше лежит пока в сундуке, целей и сохраннее будет. Но тот отрезал: «Раз это парнишкиного родного отца нож – значит, парнишке им и владеть».

Горелые Ельники были селом глухим и небольшим, в округе о нем прямо говорили: «У худа на куличках». Стояло оно под сенью вековых чащоб Мохового леса, и к соседям в Овражье, Толучеево и Лудово мужики отсюда выбирались редко. Разве что на осенний торг да в праздники – родню повидать. Жили тут тихо. Сеяли овес, рожь и лен, а всего больше кормились от леса и реки Медведицы, бравшей начало в Рогатых горах и впадавшей в Зеленое озеро. Местные мужики рыбачили да охотились, осенью окрестные болота были красными от клюквы, а в лесу не переводились грибы да брусника с черникой. И с местными лесными и водяными духами в Горелых Ельниках тоже ладили.

Только вот пятнадцать лет назад, тоже осенью, пришли в село недобрые вести. Эти края всегда слыли неспокойными: южное пограничье всё-таки. В глуши-то Мохового леса набегов степняков из-за гор и разбойников, пошаливавших в межевых землях между Русью и Алыром, можно было не бояться. Но не зря по указу из Великограда поставили в этих местах, у Кулиговского тракта, Пахмурную заставу, оберегавшую от всякого лиха южные рубежи Руси. А у подножия Рогатых гор, у Леворожского перевала стояла еще одна пограничная крепостца, острожек Каменец.

В ту осень граница заполыхала. Даже самые древние старики не помнили, когда в последний раз появлялись в Рогатых горах шайки худов и бедаков, потому и княжеские дружинники на Пахмурной заставе и в Каменце никак не ждали, что придется им с этой невесть откуда взявшейся нечистью столкнуться в бою.

Мирные люди бежали от войны, часть несчастных с границы приютили и в Горелых Ельниках. Среди тех, кто заночевал в избе у Пахома с Зоряной, была крепкая рослая молодуха – вдова одного из погибших на стенах Каменца ратников. Даже тяжкий путь через чащобы из нее до конца силы не вытянул. А ей ведь приходилось еще и о двух грудных младенцах заботиться.

– Слава светлым богам, хоть ты, сердешная, жива осталась, – всхлипнула Зоряна, выслушав ее рассказ. – Да своих близняшек уберегла.

– Этот – не мой. – Беженка покачала головой, указав на одного из спящих на лежанке мальчишек. – С нами баба молодая была, на последних сроках в тягости. Жена Охотника из Китеж-града. Сама – не из русичей, степнячка с юга откуда-то. По-нашему смешно говорила, слова коверкала. По дороге стало ей худо, в лесу она парнишкой этим и разродилась – и кровью изошла, померла. Думали мы, и мальчишка не жилец: слабенький был совсем.

Пахом и Зоряна переглянулись.

Двадцать с лишним лет прошло уже с их свадьбы, а детей они так и не нажили. И к знахаркам в Овражье Зоряна ездила, и Матушке-Земле горячо молилась – ничего не помогло. Народу в избе у них хватало, хозяйство большое: с ними жил еще женатый племянник Пахома, и его ребятишки называли старосту со старостихой дедом и бабкой. Но по ночам Зоряна, баба бойкая и говорливая, одна из первых на селе сказочниц, до сих пор, бывало, плакала в подушку.

Взять в дом сироту, который остался без отца да матери, ей мужа долго упрашивать не пришлось.

О том, что он Пахому и Зоряне – приемный сын, сам Терёшка узнал давно. Совсем несмышленышем он, бывало, приставал к Зоряне: почему в избе у них все чернявые да темноглазые, один он – рыжий и с голубыми глазами? Та отшучивалась: «У нас с твоим тятькой долго детей не было – вот и сделали мы колодочку, завернули ее в пеленочку, качали да прибаюкивали, и вместо колодочки стал расти у нас сыночек Терёшечка. А колодочка та, видать, была осиновая – ну а у осины листья по осени всегда скрасна рыжими становятся».