Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 45)

Невозможно вернуться к батюшке с пустыми лапами, надо искать девицу в другом месте. А о том, что случилось в этом, – он никому не скажет и вообще забудет. Хорошо, что батюшка-Огнегор девку эту хитрую так и не увидит, не нужна ему такая строптивица!

«Эх, не уймеют люйди цейнить свое счайстье…»

Хозяин Черной пущи

Тропа вилась сквозь сосняк, перемешанный с полуоблетевшими тонкими березками и рябинником. Петляла между медно-красных стволов и обомшелых пней – и снова ныряла в густые, по пояс человеку, папоротники, уже тронутые осенней желтизной. Высоко над головой шумели, раскачиваясь на ветру, зеленые сосновые лапы. Во мху, под кустиками вереска вдоль тропы, алела брусника. Пахло смолой, палым листом и грибной прелью, а из чащи доносился стук дятла.

Коли в осень утро серенько – так жди красного денька. На рассвете небо хмурилось, но скоро развиднелось, и солнце пригревало почти совсем по-летнему. Голодные и злые утренние комары – и те убрались в заросли. Над ухом звенела только пара-тройка самых настырных.

Надетый в дорогу полукафтан Терёшка распахнул, чтобы не упариться. Шапку сдвинул на затылок, и из-под нее буйно выбивались растрепанные рыжие вихры. Шагалось парню легко, туго затянутая котомка с дорожными пожитками за спиной была уложена как надо: ничего лишнего. Ремни котомки – пригнаны удобно и ладно, так, чтобы плеч не натирали. К поясу, рядом с огнивом, были подвешены топорик в кожаном чехле и отцовский охотничий нож со знаком рогатой лунницы на рукояти. С ним Терёшка теперь не расставался.

Еще две недели назад парень и ведать не ведал, что отправится в Китеж-град так спешно. Зарок побывать там и расспросить о своих неведомых отце да матери он, сирота из лесной деревеньки Горелые Ельники, дал себе еще весной. Однако не думал, что в дорогу ему придется собраться раньше, чем ляжет снег и установится по Кулиговскому тракту санный путь. Не знал и того, что возьмет с собой попутчицу.

«Доберетесь до парома в Кулигове – разузнайте на постоялом дворе, не согласится ли кто из проезжих вас до Смолягина, а то и до Мерянова подвезти, – наставлял Терёшку тятька Пахом. – Надежней всего будет, сынок, коли к торговому обозу пристроитесь. А дальше к северу до Китежского озера дорога – нахоженная да наезженная. Она вам сама под ноги ляжет».

Терёшка снова вспомнил, как прощался с домашними. Когда Зоряна не выдержала и порывисто обняла его, шепча Терёшке, чтобы получше берег он, Белобога ради, себя в дороге, мальчишка почувствовал, как у него предательски засвербело в носу. Приемный отец ворчал в бороду, успокаивая жену: «Ну, будет, мать, хватит. Парень вон в какой переделке страшной не сробел, а ты его всё мальцом считаешь в пятнадцать-то годов…» Тихомир, племянник Пахома, и его старшие сыновья размашисто хлопали Терёшку по плечам, желая в дороге удачи, младшая Тихомирова детвора кучей висла на названом брате. Терёшка в ответ улыбался и весело, с задором, отшучивался. Но хорошо видел, что не только Зоряна крепко за него тревожится, отпуская одного в такую даль неведомую, – а все в избе и сам тятька Пахом – первый. Пускай и не показывают домашние, что на душу им камень лег.

Прямо хоть и не уходи никуда.

– Пути тебе доброго, Терёха, – выдавил Неждан, один из Пахомовых внучатых племянников и Терёшкин дружок-неразлейвода. – И это… ты возвращайся скорей. Как же мы все тут без тебя, а?

– А ты за моими удочками да вершами приглядывай. Не то малышня до них доберется, и останутся от них рожки да ножки, – Терёшка тоже хлопнул Неждана по плечу. Совсем не об удочках парню на прощанье хотелось повести разговор с братом, прошедшим вместе с ним через ту самую переделку, о которой вспомнил Пахом. Но Неждан очень серьезно кивнул, и Терёшка понял, что никакие лишние слова им и не нужны сейчас – не девчонки же они. – Вернусь – еще с тобой порыбачим.

– А мне из Китежа подарок привезешь? – блеснул глазенками-черничинами Фролка, семилетний братишка Неждана. – Меч, чтоб как взаправдашний был?

Узнав, что Терёшка собирается в дорогу, он хлюпал носом и ходил зареванный два дня.

– Привезу, – парень взлохматил братишке волосы и опять ощутил в горле комок. – Такой, что все твои приятели обзавидуются.

Подлесок поредел. Тропинка выбралась из рябинника, ветки которого гнулись под тяжестью жарко пламенеющих ягод, и вывела Терёшку на широкую лесную прогалину. Здесь, у кривой сосны, разбитой молнией, с этой стежкой перекрещивались еще две тропы. Одна убегала к Долгому болоту: огибала дугой по краю и его, и глухие вековые чащобы за болотом, в сердце Мохового леса – и упиралась в Сухман-реку. Другая вела к Зеленому озеру и дальше – к Кулиговскому тракту. Туда Терёшке и его спутнице и было надо.

Миленка ждала на росстани у сосны, как они заранее уговорились. Когда парень помахал ей рукой, худенькое лицо подружки просияло. Тоненькая, точно рябинка, ниже Терёшки на полголовы, девчонка тоже была одета по-дорожному. Поверх белой рубахи и темно-синего сарафана – зипун из серого домотканого сукна, на ногах, как и у него самого, – крепкие кожаные полусапожки. За плечами – берестяной короб с собранной в дорогу поклажей и припасами. Коротко, как у мальчишки, обрезанные темно-золотистые волосы перехватывал через лоб плетеный замшевый ремешок с височными кольцами, украшенными бронзовыми бусами.

– Здрав будь, добрый молодец, – в серых, с рыжими крапинками глазах Миленки плеснулись смешинки. Терёшка опять подивился про себя тому, какая у нее все-таки улыбка светлая – и как быстро его подружка научилась заново улыбаться. – Ох, и копуша же ты! Я уж измаялась вся, тебя ожидаючи.

– И тебе не хворать, красна девица, – широко улыбнулся он в ответ. – Нос-то не задирай, он у тебя и так курносый.

Сейчас, когда парень вспоминал, как познакомился с Миленкой, всё то, что они совсем недавно пережили вместе, иной раз казалось ему страшной сказкой. Из тех, какие хорошо зимой на печи слушать. Три года провела внучка знахарки Глафиры из Овражья в плену у лесной ведьмы-вештицы, пока Терёшка девчонку не выручил. Только вряд ли бы он с ее хозяйкой справился, не проснись в крови у Миленки дар, унаследованный от бабки, и не приди сама пленница парню на помощь. Да если бы не подставила им плечо другая Терёшкина подружка – берегиня Ветлинка с реки Медведицы.

– Ты с Ветлинкой-то хоть за меня простился перед уходом? – Миленка словно прочитала его мысли.

– А то как же, – заверил Терёшка. – Потому и припоздал малость. Она тебе привет передать велела, а нам обоим счастливого пути пожелала. Ну и я ей пожелал снов сладких. Она ведь скоро в омут к себе уйдет, на дно – и заснет до весны.

Парень опять улыбнулся, вспоминая, как хитро подмигнула ему берегиня, когда крепко расцеловала на прощанье в обе щеки: «Я же тебе говорила, ягодка моя: ты далеко полетишь. Ох далеко. За темные леса, за быстрые реки, за высокие горы… По-моему и вышло». Прозвучало это так, словно Ветлинка, обычно смешливая, безудержно веселая и страсть как любившая своего друга шутливо поддразнивать, снова заглянула в его будущее, раскинув ракушки на речном песке, и увидела там что-то такое, о чем рассказывать Терёшке не хочет. Не потому, что увиденное – не к добру, а совсем наоборот: чтобы не спугнуть удачу.

– Не боязно тебе? – нет, Миленка Терёшкины мысли и впрямь читала. Точно были они сегодня у парня крупно на лице написаны. – Шутка ли, Китеж ведь – не ближний свет. Как подумаешь, сколько до него верст, аж сердце замирает.

– А даром, что ли, пословица сложена: «Дорога – от села до села, а по всей земле повела»? – Терёшка поправил заплечные ремни котомки. Подружка своим вопросом прямо в цель угодила, хотя мальчишка, даже перед вештицей-людоедкой не сробевший и бедовых упрямых глаз не опустивший, ни за что Миленке в этом не признался бы. Но еще сильнее у Терёшки захватывало дух сейчас от другого. От кружащего весело и дерзко голову осознания, что совсем скоро сбудется его давняя мечта – выбраться за опушку Мохового леса и увидеть, какая жизнь за ней на широком приволье кипит. – Зато мы с тобой мир посмотрим – да себя добрым людям покажем. Мир-то – он большой, чудес в нем – что звезд на небе, а на одном месте сидючи, того и гляди закиснешь хуже простокваши. Это вот ты мне, курносая, лучше скажи: как тебя тятька да мамка со мной в такую даль отпустили? Я-то думал, дома теперь над тобой трястись будут, как скарбник над златом.

Он хорошо помнил, сколько счастливых слез пролила Весняна, мать Миленки, обнимая пропавшую три года назад старшую дочку. Увидеть ту живой она уже не надеялась. А Миленкин отец Кирша, рослый русобородый мужик, в которого и удалась подружка серыми глазами, поклонился Терёшке в ноги. При всей родне – и при соседях, набившихся в избу. Терёшка тогда от смущения чуть не сгорел.

– Я их уговорила – и мамку, и тятьку. Сперва они и слушать ничего не хотели, насмерть стояли. Мамка опять в плач ударилась – мол, никуда тебя не пущу, на пороге лягу… А потом согласились оба, что рассказать Охотникам про хозяйкины злые дела непременно надо, – тихо ответила Миленка. И вдруг у нее горячо, с болью, вырвалось: – Да главное – не в том… Пока я в Китеже не побываю, мне покоя не будет.

– Почему? – не понял Терёшка.