Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга 2 (страница 36)

На Руси без куска хлеба она никогда бы не осталась, даже потеряв всех родных. Матери и сиротам погибшего воина всегда подставят плечо и его побратимы по дружине, и великокняжеская казна. Осиротевшей семье пахаря – деревенская община, родне мастерового-горожанина – сотоварищи по ремеслу. Да и соседи горемыкам руку протянут – и приютят, если надобно, и хлебом-солью поделятся… Как же иначе-то можно, коли в грудь тебе сердце человеческое вложено, а не камень холодный? Нет, верно сказал Волибор: здесь, в Алыре, ровно наизнанку жизнь вывернута – даром что на Русь всё с виду похоже. Со стороны глядеть тяжко да тошно.

Невеселых мыслей хватило до главной площади Бряхимова, над которой возвышались стены и башни царского дворца – бывшего кремля-детинца, возведенного когда-то на холме у ярмарочного торжища. С этой крепости, по сути, и начался город. Она перестраивалась и достраивалась не один раз, а склоны холма, которые в свое время нарочно подрезали, чтобы сделать его круче, успели изрядно оплыть. Но даже сейчас, если внешние стены Бряхимова падут и в столицу ворвутся враги, осаду во дворце-крепости Гопона можно выдержать нешуточную.

Дворец – целый городок посреди большого города – окружала внушительная каменная стена с прямоугольными зубцами и четырьмя круглыми шатровыми башнями по углам. Попасть в обширный внутренний двор со стороны площади можно было, лишь миновав тяжелые, окованные железом ворота. Их прикрывали с боков две башенки-стрельницы с узкими бойницами. Через глубокий сухой ров перед воротами был переброшен подъемный мост. Над внутренним двором на закатном солнце блестели позолотой красные и синие крыши, а с другой стороны раскинул ветви большой сад, вернее сказать, целая роща. Стена его обводила двойная, тронутые желтизной верхушки деревьев поднимались с ней вровень: сад был старым и густым.

Створки ворот и каменную кладку стен покрывала, как и положено, вязь охранных рун.

– Ну, хоть с защитой от злой волшбы тут всё как надо, – негромко проворчал за спиной у Добрыни Молчан.

Мост был опущен, а въезд во дворец охраняли уже знакомые чернобронники. Только в надраенных кольчугах и шлемах, в новеньких туниках с белыми царскими гербами и на сытых конях под нарядными темно-синими чепраками. Посольство они смерили взглядами кто колючими, исподлобья, кто полными изумления и неприкрытого острого любопытства. А на Добрыню и его броню уставились во все глаза.

Пропустили великоградцев без разговоров, едва воевода показал стражникам верительную грамоту. У Добрыни исчезли последние сомнения: о том, что в Бряхимове сегодня надо ждать посольство русичей, Гопону и его ближним советникам уже доложено, и дворцовая стража предупреждена.

Копыта богатырских коней и колеса повозки тяжело прогрохотали по подъемному мосту. Распахнулись ворота. Со скрипом поползла вверх железная решетка-герса[10], и отряд въехал под высокую арку, которая вела во внутренний двор, вымощенный красным камнем.

От темно-синих туник и вороненых кольчуг рябило в глазах и здесь. У широкого, тоже каменного парадного крыльца собралась целая толпа: стражники, слуги, придворные в вышитых серебром и жемчугом нарядных ярких кафтанах…

И вот тут-то Добрыня, ожидавший, что послов выйдет встречать кто-то из знатных алырских бояр или царских воевод, крепко удивился. Хотя обычно удивить его было нелегко.

– Это еще кто? – нахмурился вслед за побратимом Василий.

По ступеням крыльца неспешно спускался кряжистый, плотно скроенный седой горбун, одетый добротно, но неброско. Даже вызывающе неброско для здешней ярмарочной пестроты: скромный кафтан бурого сукна без позументов и вышивки, покроем похожий на те, какие носят зажиточные мастеровые, белая холщовая рубаха, порты, заправленные в мягкие сапоги без каблуков. Только на узловатых пальцах поблескивают золотые перстни с алыми и зелеными камнями, удостоверяя, что их владелец – явно не дворцовый слуга и тем паче не простой горожанин.

Сопровождали странного незнакомца четверо стражников и молоденький парубок в синем кафтане, на чью услужливо подставленную руку горбун и опирался. Держался этот человек властно, уверенно, по-хозяйски. Когда он появился на крыльце, окружившая русичей толпа дружно потянулась к шапкам. Даже двое пожилых вельмож в ее первом ряду, разряженные богаче всех, торопливо поклонились скромно одетому горбуну.

Чародей или придворный книжник? Как-то не похоже. Царский родственник, который взлетел высоко, а привычки у него остались прежними, простецкими? О том, что Гопон – происхождения незнатного, ведомо всей Славии, но вроде бы нет у царя-богатыря никакой близкой родни. Иначе в Великограде про нее бы знали, таить такое незачем. Бывший воин? Уж точно нет: руки у незнакомца гладкие, холеные. Без застарелых мозолей от меча и тетивы, которые не сведешь ничем, даже если клинок ты давно вложил в ножны и на стену повесил.

Хозяева тем временем спустились с крыльца, и горбун шагнул навстречу воеводе, который высился перед ним в седле, как великан-волот. Коротко поклонился. Его глаза встретились с глазами богатыря, и Добрыня почувствовал: незнакомец прощупывает его взглядом. Внимательно, оценивающе, как противника перед поединком. Воевода ответил алырцу тем же. Лет тому было где-то за пятьдесят, и на вид он, длиннорукий, сутулый и широкоплечий, силой казался не обижен, как это часто бывает с горбунами. Залысины на высоком лбу, крупный нос, резкие складки у тонких бледных губ, тяжелый подбородок – лицо запоминалось сразу. Глаза из-под кустистых, не тронутых сединой бровей на богатырей глядели темные, пристальные. Взгляд их был цепким и жестким, хотя губы учтиво улыбались. Этот человек, кто бы он таков ни был, цену себе знал.

– Здравы будьте, господа послы великоградские. Каково доехали? Подобру ли? – Незнакомец продолжал улыбаться углами губ, однако глаза у него оставались холодными. – Я – советник и казначей его величества царя Гопона Первого. Кличут меня Карпом.

Имя было Добрыне незнакомо, а отчества своего горбун почему-то не назвал. Но бояре князя Владимира, ездившие в Бряхимов на переговоры с Гопоном, рассказывали: мол, по слухам, молодой царь очень доверяет своему казначею, который хоть днем, хоть ночью может входить к правителю Алыра без доклада. Правда, встретиться с этим царедворцем великоградцам ни разу не довелось, слишком уж недолго они в Бряхимове пробыли.

А поприветствовать богатырское посольство казначей, гляди-ка, вышел самолично.

– Здрав будь и ты, господин советник. Я – Добрыня Никитич, гридин Великого Князя Владимира Ярославича, государя земли Русской. И его посол ко двору властителя царства Алырского, Гопона Первого, – назвался воевода, так же коротко поклонившись Карпу в седле. – А по батюшке ты, прости, как величаешься? Неловко оно, к человеку, который по возрасту мне с товарищами чуть ли не в отцы годится, просто по имени обращаться.

Едва Добрыня назвался, как по обступившей русичей толпе пробежал изумленный шепоток. На советника имя богатыря, как видно, тоже впечатление произвело. В холодном темном прищуре вспыхнул непонятный огонек. Однако новость о том, кто возглавляет посольство великоградцев, горбуна из колеи не выбила, собой он владел отменно.

– Принимать столь великого да славного воина для нас честь, – возгласил казначей. – Слухом о тебе земля далеко полнится. А государь наш меня попросту да без затей величает – Карпом Горбатым. Так и вы зовите, ежели угодно.

– Что ж, Карп, как пожелаешь, – звучали слова советника, что и говорить, странно, но, в конце концов, как алырец себя именует – это его дело. – Доехали мы благополучно, на том благодарствуем. Хоть и удивило нас изрядно еще на границе, что иноземных переговорщиков в Алырском царстве столь неприветливо встречают. Видно, его величеству Гопону Первому не доложили, что Великий Князь Владимир к нему посольство отправил?

– Отчего же? О вашем приезде государю было сразу доложено, как же иначе, – Карп произнес это ровным и спокойным тоном. – С границы он весточку тоже получил. А два часа назад его величеству из-под Атвы донесение доставили, что вы уже на пути к Бряхимову.

Усмешка, промелькнувшая в низком сипловатом голосе Карпа, была еле уловимой, но Добрыня намек раскусил отлично. Пожалуй, гонца из-под Атвы горбун сам расспрашивал о том, что произошло в «Шести головах», и историю с вирой, уплаченной великоградцам за Федькин синяк, тоже наверняка вытянул. Такой – может.

– Только ты уж не обессудь, Добрыня Никитич, – так вышло, что его величество делами нынче занят. Важными да неотложными. Не до гостей-иноземцев ему. Потому, видать, и не отдал он приказа вас на тракте встретить. Недосуг было, а может, и запамятовал, – Карп кашлянул, прочищая горло. Он по-прежнему смотрел на Добрыню в упор, голос звучал подчеркнуто учтиво, а прищур был всё таким же непроницаемым, как вода темного омута. – Ну а мне государь повелел, когда мы с гонцом из-под Атвы побеседовали: как приедут во дворец господа послы да с коней сойдут, препроводить их тут же, прямо с дороги, в тронный зал. Пред его очи. Правда, вам обождать малость придется, когда его величество освободится. И оружие свое наперед страже сдайте, это тоже государево повеление.