Вера Калмыкова – Литература для нервных (страница 26)

Как только естественный человек попадает в рамки цивилизации, начинаются проблемы, и частое их завершение – гибель героя. Трудно говорить об этом типе литературного героя в чистом виде, исключая разве что лермонтовского Мцыри. Скорее проявляются его черты, например, в образе бедной Лизы из повести Карамзина. Конечно, она не дикарка, а дочь зажиточного поселянина, но ей чужды соблазны, она трудится по мере сил, пребывая во внутренней и внешней гармонии. Встреча с Эрастом и любовь разрушают ее картину мира:

Наступила ночь – мать благословила дочь свою и пожелала ей кроткого сна, но на сей раз желание ее не исполнилось: Лиза спала очень худо. Новый гость души ее, образ Эрастов, столь живо ей представлялся, что она почти всякую минуту просыпалась, просыпалась и вздыхала. Еще до восхождения солнечного Лиза встала, сошла на берег Москвы-реки, села на траве и, подгорюнившись, смотрела на белые туманы, которые волновались в воздухе и, подымаясь вверх, оставляли блестящие капли на зеленом покрове натуры. Везде царствовала тишина. Но скоро восходящее светило дня пробудило все творение: рощи, кусточки оживились, птички вспорхнули и запели, цветы подняли свои головки, чтобы напиться животворными лучами света. Но Лиза все еще сидела подгорюнившись. Ах, Лиза, Лиза! Что с тобою сделалось? До сего времени, просыпаясь вместе с птичками, ты вместе с ними веселилась утром, и чистая, радостная душа светилась в глазах твоих, подобно как солнце светится в каплях росы небесной; но теперь ты задумчива, и общая радость природы чужда твоему сердцу. – Между тем молодой пастух по берегу реки гнал стадо, играя на свирели. Лиза устремила на него взор свой и думала: «Если бы тот, кто занимает теперь мысли мои, рожден был простым крестьянином, пастухом, – и если бы он теперь мимо меня гнал стадо свое: ах! я поклонилась бы ему с улыбкою и сказала бы приветливо: «Здравствуй, любезный пастушок! Куда гонишь ты стадо свое? И здесь растет зеленая трава для овец твоих, и здесь алеют цветы, из которых можно сплести венок для шляпы твоей». Он взглянул бы на меня с видом ласковым – взял бы, может быть, руку мою… Мечта!» Пастух, играя на свирели, прошел мимо и с пестрым стадом своим скрылся за ближним холмом.

Мцыри был насильно вырван («спасен») из родной среды обитания, лишен не только семьи, но и родных могил и заключен в монастырь. Побег юноши – встреча с первозданной природной стихией, родственной ему по духу. Недаром, едва поняв неосуществимость своей мечты – достичь края отцов, – он вступает в поединок с барсом, который изображен автором как существо, равное человеку: сходятся два бойца, два брата, и ситуацию мы можем трактовать как близкую к мифу.

Катерину из «Грозы» Островского также можно соотнести с этим литературным типом. В родительском доме она жила в гармоничном состоянии, куда входили, правда, радости не только природные, но и культурные, религиозные. Особенность этой пьесы – что художественное пространство в ней отличается неразрывностью природы и культуры. Это встречается в литературе XIX в. сравнительно редко и скорее характерно для модернизма. Катерине до замужества были свойственны состояния экстаза, полного, до неощущения себя, слияния с идеальным миром красоты и веры.

Я жила, ни об чем не тужила, точно птичка на воле. Маменька во мне души не чаяла, наряжала меня, как куклу, работать не принуждала; что хочу, бывало, то и делаю. Знаешь, как я жила в девушках? Вот я тебе сейчас расскажу. Встану я, бывало, рано; коли летом, так схожу на ключок, умоюсь, принесу с собой водицы и все, все цветы в доме полью. У меня цветов было много-много. Потом пойдем с маменькой в церковь, все и странницы, – у нас полон дом был странниц да богомолок. А придем из церкви, сядем за какую-нибудь работу, больше по бархату золотом, а странницы станут рассказывать: где они были, что видели, жития разные, либо стихи поют. Так до обеда время и пройдет. Тут старухи уснуть лягут, а я по саду гуляю. Потом к вечерне, а вечером опять рассказы да пение. Таково хорошо было! <…> И до смерти я любила в церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается. А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облако, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану – у нас тоже везде лампадки горели – да где-нибудь в уголке и молюсь до утра. Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила, не знаю; ничего мне не надобно, всего у меня было довольно. А какие сны мне снились, Варенька, какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и все поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то, будто я летаю, так и летаю по воздуху.

К образам естественных людей писатели обращались и в эпоху модернизма. Показательный пример – новелла А. М. Горького «Старуха Изергиль» (1894), в которой герой-рассказчик, явный выходец из цивилизованной среды, сравнивается с молдаванами, сборщиками винограда, а вывод – явно не в пользу рассказчика – делает Изергиль:

Они шли, пели и смеялись; мужчины – бронзовые, с пышными, черными усами и густыми кудрями до плеч, в коротких куртках и широких шароварах; женщины и девушки – веселые, гибкие, с темно-синими глазами, тоже бронзовые. Их волосы, шелковые и черные, были распущены, ветер, теплый и легкий, играя ими, звякал монетами, вплетенными в них. Ветер тек широкой, ровной волной, но иногда он точно прыгал через что-то невидимое и, рождая сильный порыв, развевал волосы женщин в фантастические гривы, вздымавшиеся вокруг их голов. Это делало женщин странными и сказочными. Они уходили все дальше от нас, а ночь и фантазия одевали их все прекраснее. <…>

– У!.. стариками родитесь вы, русские. Мрачные все, как демоны… Боятся тебя наши девушки… А ведь ты молодой и сильный…

Лишний человек

– тип героя в романтизме, получивший название уже в следующую эпоху, реалистическую, вместе с повестью Тургенева «Дневник лишнего человека» (1850) и его же романом «Рудин» (1855).

Герой такого типа места себе в социуме не находил, хотя был в высшей степени одаренным, образованным.

Как «лишнего» определил своего героя Пушкин в черновиках к «Евгению Онегину», но в окончательный текст определение не вошло, хотя остался смысловой вариант: «Но это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим» (гл. VIII).

Развитая романтическая личность и ощущала себя чужой, лишней в обществе, развивавшемся по своим законам. Эта линия развития художественного характера разработана Байроном. Конфликт с обществом в произведении может быть обозначен, а может и нет.

Так, Чацкий, сначала уехавший из Москвы в странствие, а затем разочаровавшийся во всех формах деятельности и вернувшийся в родной город за любовью, оказался лишним и здесь, и там. В большом мире за пределами фамусовского дома он не нашел себя, т. к. «Служить бы рад, прислуживаться тошно». В мире Фамусовых он не нужен, т. к. не соответствует московскому идеалу «мужа-мальчика, мужа слуги», «прелестного мужа», скорее похожего на комнатную собачку – «прелестного шпица». Конфликт налицо. Но вместе с тем Чацкий борется с тем, что считает неправильным в обществе, а лишний человек потому и лишний, что никакой активности подобного толка не предпринимает.

В пушкинском «Кавказском пленнике» русский разрушает общество черкесов, естественных людей, принявшее его и давшее возможность начать жизнь заново.

Евгению Онегину в какой-то момент стало скучно в светском обществе, им овладела «русская хандра». Окружающие для него – «ряд докучных привидений». Он хотел читать, но и в книгах не обнаружил идеала, отправился в деревню и только там, живя анахоретом, нашел себя:

Прогулки, чтенье, сон глубокой, Лесная тень, журчанье струй, Порой белянки черноокой Младой и свежий поцелуй, Узде послушный конь ретивый, Обед довольно прихотливый, Бутылка светлого вина, Уединенье, тишина: Вот жизнь Онегина святая; И нечувствительно он ей Предался, красных летних дней В беспечной неге не считая, Забыв и город, и друзей, И скуку праздничных затей.

Здесь, конечно, определение «нечувствительно» стоит понимать как «незаметно для себя», а не в контексте сентиментализма. Конфликта мы не видим.

Григорий Александрович Печорин вину за свой душевный холод целиком возложил на общество, которое сделало его таким, какой он есть:

Все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали – и они родились. Я был скромен – меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, – другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, – меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. Я говорил правду – мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаяние – не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я ее отрезал и бросил, – тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины <…>