Вера Калинина – Малиновое варенье с горчинкой (страница 1)

Малиновое варенье с горчинкой

Глава 1. Рябиновый двор открывается

Малина в этом году уродилась на совесть.

Я смотрела на таз, полный ягод, и думала: это судьба. Или просто хорошее лето. Или то и другое одновременно.

— Тимофей, — сказала я, — не трогай малину.

Тимофей посмотрел на ягоды с выражением «я понятия не имею, о чём ты», после чего демонстративно обнюхал бортик таза. Я вздохнула и включила плиту.

Пятое июля. День торжественного открытия гостевого дома «Рябиновый двор». Первые гости приедут к часу дня. Было десять утра. У меня имелось три часа, чтобы: сварить малиновое варенье для приветственных корзинок, накрыть стол на кухне-гостиной, вымыть полы (Тимофей протащил что-то с улицы ночью, лучше я не буду знать что именно), и успокоить нервы.

С нервами было сложнее всего.

«Рябиновый двор» — это бывший купеческий дом конца девятнадцатого века на набережной Тихоречья. Два этажа. Деревянная резьба на наличниках, которую Антон три месяца чинил с такой любовью и сосредоточенностью, словно реставрировал Эрмитаж. Палисадник, рябина посередине — старая, узловатая, ей лет сто, не меньше. Пять гостевых номеров. Большая кухня-гостиная с самоваром, длинным деревянным столом и полками, уставленными банками варенья.

Бабушкин дом. Мой дом. Теперь официально — гостевой.

Бабушка рассказывала про купца Рябинина по вечерам — когда варенье уже закатано, чай налит, за окном темнеет. Я сидела на скамье, болтала ногами и слушала. «Купец Рябинин, Полиночка, был человек основательный. Торговал мехами, зерном — всё Волгой шло, до самой Астрахани. Дом этот построил в тысяча восемьсот девяносто втором году — кирпич возил из Ярославля, резчиков нанимал из Костромы. Всё делал на совесть, не на показ.»

Бабушка замолкала в этом месте — всегда, сколько я помню. Смотрела на рябину за окном и замолкала. А потом добавляла — тише: «Говорят, спрятал он в этом доме кое-что. Ценное. На чёрный день. Только чёрный день наступил раньше, чем он думал. В девятнадцатом году пришли, дом перевернули, а он — ни слова. Через месяц умер. И тайна умерла с ним.»

Я спрашивала: что спрятал? Где? Бабушка качала головой: «Не знаю, Полиночка. Может, и нет ничего. А может — и есть. Старые дома умеют хранить свои секреты. Иногда — слишком хорошо.»

Бабушка знала что-то ещё — я всегда это чувствовала. Но не рассказывала. Варенье у неё получалось слой за слоем — ягода к ягоде. Может, и секреты она хранила так же: одно в другом, одно под другим. Никому не открывала до конца.

Я насыпала сахар в таз с малиной, взяла деревянную ложку и начала помешивать. Делать это нужно осторожно — бабушка всегда говорила, что малиновое варенье не терпит суеты. «Помешивай медленно, Полиночка. Дай ягодам раскрыться.»

Легко ей говорить. У бабушки не было гостей к часу дня.

Телефон зазвонил в 10:15. Номер мамы. Я ответила, не отрывая взгляда от варенья.

— Полиночка! — Мамин голос обладал уникальным свойством: она говорила так, будто сообщала немедленно и лично мне плохие новости. — Ты ещё не раздумала?

— Мама, варенье на плите.

— Я понимаю, что варенье. Я спрашиваю про гостиницу. Ты уверена? Может, вернёшься в Москву? Ты журналист. Тебя там знают.

Меня там знали. Именно поэтому я уехала.

— Мама, всё хорошо. Ремонт закончен. Гости едут. Я уверена.

— Ты помнишь про день рождения тёти Нюры?

Я не помнила про день рождения тёти Нюры. Я никогда не помнила про день рождения тёти Нюры. Это был один из законов природы.

— Когда?

— Двадцать второго. Смотри, не пропусти! Я сказала, что ты позвонишь.

— Мама, сначала дай мне пережить сегодня.

— Ты поела?

— Мама, десять утра.

— И что? Нервные люди забывают есть. Ты нервничаешь. Я слышу.

Она слышала. Конечно, она слышала — мама слышала интонации, которые я тщательно прятала за ровным голосом. Такой талант невозможно отрицать.

— Я поем после варенья, — пообещала я. — Всё хорошо. Правда.

— Ладно. Но ты позвони, как приедут гости. Просто чтобы я знала.

— Обязательно.

Я положила телефон и посмотрела на варенье. Тимофей успел переместиться на стол. Смотрел из таза с сахаром.

— Тимофей!

Кот невозмутимо выпрыгнул обратно на пол, оставив в сахаре вполне живописный след лапы.

Сахар пришлось пересыпать.

Когда варенье начало густеть, я перенесла его в кладовую остывать, накрыла стол, расставила цветы (ветки рябины — цветут белым в начале лета, к июлю уже ягоды, но ветки всё равно красивые), наполнила самовар и к половине двенадцатого добилась того состояния, которое можно было бы назвать «готово» при условии некоторого оптимизма.

Кухня-гостиная в «Рябиновом дворе» была моей любимой комнатой в доме. Высокий потолок с деревянными балками. Широкие окна на набережную — если встать на цыпочки, видна Волга. Полки вдоль стен: банки с вареньем (малиновое, земляничное, крыжовенное — прошлогодние), связки сушёных трав, старая керамическая посуда. У стены — самовар, который я купила на рынке и которым безмерно горжусь, хотя польза от него исключительно эстетическая, поскольку обращаться с самоваром по-настоящему я не умею.

Стол — длинный, деревянный, на десять человек. Сейчас накрыт скатертью с вышивкой, которую я нашла в бабушкином сундуке. Букет в центре. Плетёные корзинки на каждое место — в каждой: банка варенья, пакетик чая из местных трав, открытка с приветствием и картой Тихоречья, которую нарисовала Надя.

Смотрелось хорошо.

Я съела оладью — специально испекла для себя, пока все не приехали, — посмотрела ещё раз на кухню и позволила себе думать, что, может быть, всё получится.

Тимофей прыгнул на стол и начал нюхать корзинки.

— Нет, — сказала я твёрдо.

Тимофей посмотрел на меня. Потом на корзинки. Потом снова на меня. После чего лёг посреди стола, вытянувшись во всю длину рыже-белой шерсти, и зажмурился.

— Ты серьёзно?

Тимофей не отвечал. Тимофей спал. Тимофей был совершенно уверен, что стол — его территория. Аргументы он не принимал.

Первыми приехали Сизовы. Точнее — Сизов Игорь Валентинович с племянником.

Я узнала его по голосу раньше, чем увидела: громкий, уверенный, с московским прищёлком «я привык говорить и быть услышанным». Игорь Валентинович был крупным мужчиной лет пятидесяти двух: хорошо одет, хорошо подстрижен, хорошо улыбается — так хорошо, что сразу чувствуешь: улыбка отработана до автоматизма.

— Хозяйка? — он протянул руку. — Полина... Сергеевна, верно?

— Верно. Добро пожаловать в «Рябиновый двор».

— Да, да, — Сизов окинул взглядом двор, рябину, резные наличники, Тимофея, сидящего на заборе. — Атмосферно. Значит, здесь и жил купец Рябинин?

Я удивилась: большинство гостей не знали историю дома.

— Именно. Вы знаете историю?

— Историческое место, — коротко сказал Сизов и потерял ко мне интерес. — Дима! Заноси.

Дима — племянник — появился из-за угла с двумя чемоданами. Лет двадцати восьми, нервный, с дёрганым взглядом, который не задерживается на одном месте дольше секунды. Пожал мне руку коротко, как будто делал одолжение.

— Номер три — самый лучший, — сказала я. — С видом на Волгу.

— Отлично, — Сизов уже шёл в дом. — Тащи, Дима.

Дима потащил.

Я проводила их, показала номера (Сизов — номер три, с видом на реку; Дима — номер пять, мансарда), объяснила про завтрак, про Тимофея («это кот, он живёт здесь, он безвредный, если не трогать его варенье»), про самовар в кухне-гостиной, который всегда работает.

Сизов слушал вполуха. Разглядывал стены.

«Ищет что-то», — мелькнула у меня мысль. Я тогда отогнала её — гость приехал отдыхать. Наверное.

К полудню приехали остальные.

Второй — Бергман Олег Тарасович. Пятьдесят пять лет, крепкий, уверенный в себе мужчина с сединой и дорогими часами. Назвал меня «хозяюшкой» при первой же фразе — что меня немного раздражило, но я решила считать это просто манерой речи, а не попыткой определить иерархию.