Вера Главная – Развод без правил (страница 33)

Я потеряла счет времени. Превратилась в статичный объект интерьера, в грязное пятно на стерильном линолеуме, живой памятник собственной вине. Мои руки, покрытые бурой коркой, лежали на коленях, как чужеродные предметы — улики, которые я забыла спрятать.

В коридоре раздались шаги. Уверенные, цокающие, дорогие.

Я не подняла головы, даже когда перед моим носом остановились начищенные до зеркального блеска мужские туфли. Врачи здесь ходят тихо, на мягких подошвах, словно боятся разбудить смерть. Эти шаги принадлежали миру больших денег и больших проблем.

— Ирина Львовна? — голос я узнала.

Сергей Эдуардович, начальник юридического департамента Аксенова. Человек-функция, акула в костюме от Brioni.

Я подняла на него взгляд. Наверное, я выглядела жутко: растрепанная, с размазанной тушью и грязью на лице, в окровавленной одежде. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Профессионал. Он видел вещи и пострашнее, разгребая завалы за своим боссом.

— Полиция хочет взять показания, — сухо сообщил он, присаживаясь рядом на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Следователь в холле. Рвёт и мечет.

— Я убила его... — прошептала, игнорируя информацию о полиции. — Я привела его туда. Это соучастие, Сергей Эдуардович. Статья 33. Пособничество.

— Прекратите истерику, коллега, — его тон стал жестче, отрезвляя, как пощечина. — Вы — потерпевшая. Виктор Андреевич действовал в рамках необходимой обороны, защищая вашу жизнь. Глинский открыл огонь первым, у нас есть записи с видеорегистраторов машин охраны. Юридически позиция безупречна. Мы уже оформили все необходимые ходатайства. Следователю вы скажете только то, что я вам сейчас продиктую. Ни слова больше. Вы в шоковом состоянии, помните смутно. Все остальное — наша работа.

Он сунул мне в руку влажную салфетку.

— И вытрите лицо. Вы адвокат Аксенова, а не подсудимая.

Я механически провела салфеткой по щеке, чувствуя холод влаги на горящей коже. Они защищали меня. Даже сейчас, когда Виктор лежал на столе с развороченной грудью, его система работала безупречно.

Он предусмотрел все: создал купол, под которым я была неуязвима для закона, врагов и всего мира. Кроме собственной совести.

Двери реанимационного блока открылись.

Вышел тот самый хирург. Он выглядел так, словно разгрузил вагон угля: маска висела на одном ухе, шапочка сбилась. Он нашел меня глазами и едва заметно кивнул. Этот кивок был похож на оправдательный приговор.

— Пришел в себя, — голос врача звучал глухо, как из бочки. — Мы перевели его в палату интенсивной терапии. Показатели стабилизировались. Организм крепкий, вытянул. Но он очень слаб.

Я вскочила на ноги. Они затекли и отозвались тысячей иголок, но я не обратила внимания. Рванулась к двери, как к спасательной шлюпке.

— Только на пять минут, — преградил мне путь врач. — Халат накиньте, бахилы, шапочку. Вымойте руки. И без эмоций. Никаких слез, никаких криков. Ему нужен покой. Малейший скачок давления может сорвать швы на сосудах.

Я закивала, как китайский болванчик. Да. Конечно. Тишина. Я буду тише воды, ниже травы. Я просто хочу убедиться, что он дышит.

Палата интенсивной терапии встретила меня писком приборов и запахом озона. Виктор лежал опутанный проводами и трубками, словно киборг на подзарядке. Лицо — серое, заострившееся, чужое. Но когда я подошла ближе, он открыл глаза.

И это был он.

В этих глазах, затуманенных болью и наркозом, все еще горел тот самый темный, властный огонь, которого я так боялась и так тянулась.

Я подошла к кровати, боясь дышать.

— Витя... — выдохнула я, и голос предательски сорвался. — Живой.

Он чуть шевельнул пальцами правой руки, лежащей поверх одеяла. Я осторожно, невесомо коснулась его сухой горячей ладони.

— Громко... Кричала, — прошептал он. Каждое слово давалось ему с трудом, с присвистом вырываясь из пробитого легкого. — Слышал тебя... Даже там.

— Прости меня, — слезы снова хлынули из глаз, игнорируя запрет врача. Я упала на колени перед кроватью, прижимаясь щекой к его руке. — Прости меня, идиотку. Я не знала... Я думала, ты монстр. Я поверила Глинскому. Я хотела тебя уничтожить... А ты...

Я захлебывалась словами, пытаясь исторгнуть из себя всю грязь, все это предательство. Я хотела, чтобы он ударил меня, прогнал, накричал. Но он просто смотрел. Смотрел с какой-то пугающей, вселенской усталостью и... Пониманием?

— Ты — адвокат, — прохрипел он, и уголок его губ дернулся в подобии усмешки. — Ты искала истину. Ошиблась... С подсудностью.

— Зачем? — этот вопрос мучил меня всю ночь, выжигая внутренности кислотой. — Зачем ты приехал? Ты же знал, что это ловушка. Ты знал, что я тебя сдала. Я предала тебя, Виктор! Я работала на человека, который хотел тебя убить. Почему ты не оставил меня там? Это было бы справедливо. Логично!

Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Монитор пискнул чуть быстрее, выдавая его напряжение. Потом он снова посмотрел на меня, и этот взгляд пригвоздил меня к полу.

— Справедливость — для судов, Ирина, — тихо произнес он. — А ты... Моя. Я не отдаю свое. Даже если оно... Кусается.

Его слова ударили меня под дых сильнее, чем любой упрек.

«Моя». Не вещь. Не актив. Не трофей.

В его устах это звучало как признание в чем-то большем, чем любовь. Он принял меня со всеми моими ошибками, предательством, непроходимой глупостью. Он закрыл меня собой не потому, что я была «хорошей девочкой», а потому, что я была частью его самого.

— Больше никогда... — начала я, но он слабо сжал мои пальцы, прерывая поток ненужных клятв.

— Тихо. Не обещай. Просто... будь рядом.

Я чувствовала, как внутри меня рушится последняя стена. Та самая, которую строила годами из кирпичей независимости, феминизма и гордости.

Я поняла, что готова променять любую свободу на право держать эту руку. Я готова быть в его клетке, если ключи от нее будут у него. Потому что только в этой клетке меня не убьют.

Идиллию разорвал звук, похожий на визг тормозов.

Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, что ударилась о стену. В проеме возникла Антонина. Она была великолепна в своем гневе и абсолютно неуместна в этом царстве боли. Идеальная укладка, халат, сползающий с плеч, и запах тяжелых, приторных духов, который мгновенно забил запах лекарств.

— Где он?! — взвизгнула она, обводя палату безумным взглядом, пока не наткнулась на нас. — Витя! Господи, Витя!

Она бросилась к кровати, едва не сбив меня с ног. Я отшатнулась, инстинктивно вжимаясь в тумбочку с приборами. Антонина нависла над Виктором, заламывая руки.

Спектакль. Дешевый, пошлый фарс.

— Что они с тобой сделали?! — причитала она, пытаясь схватить его за плечи, не обращая внимания на капельницы. — Я как узнала, у меня сердце чуть не остановилось! Я звоню, а эта охрана твоя, церберы, меня не пускают! Меня! Твою жену! Мать твоего сына!

Виктор поморщился, словно от зубной боли. Монитор тревожно запищал — пульс подскочил до ста двадцати.

— Тоня... — выдохнул он, но она его не слышала. Она перевела взгляд на меня, и в ее глазах вспыхнула чистая, незамутненная ненависть.

— А ты что здесь делаешь? — прошипела она, тыча в меня пальцем с длинным, хищным маникюром. — Это все из-за тебя! Я знаю! Мне сказали! Ты, подстилка адвокатская, втянула его в разборки! Это ты его под пули подставила! Убийца!

Я сжалась. У меня не хватало сил отвечать. В ее словах была правда — искаженная, ядовитая, но правда. Я действительно виновата.

— Вон отсюда! — заорала Антонина, наступая на меня. — Чтобы духу твоего здесь не было! Охрана! Уберите эту девку! Она опасна! Она шпионка Глинского!

Глава 42

Она схватила меня за руку, пытаясь вытолкнуть из палаты. Ее ногти впились мне в кожу. Я попыталась вырваться, но она вцепилась мертвой хваткой.

— Антонина! — голос Виктора прозвучал не громко, но в нем было столько ледяной ярости, что воздух в палате, казалось, замерз. — Убери от нее руки.

Бывшая жена замерла, глядя на него с недоумением

— Витя, ты не понимаешь, — затараторила, меняя тон на заискивающий. — Она же враг! Она чуть не угробила тебя! Я же о тебе забочусь, я же люблю...

— Вон, — отрезал он. Одно короткое слово, упавшее как гильотина.

— Что?.. — Антонина попятилась, отпуская мою руку. — Витя, ты бредишь. Это наркоз. Тебе нужен покой, родные люди рядом, а не эта...

Виктор попытался приподняться, но гримаса боли исказила его лицо. Он рухнул обратно на подушки, тяжело дыша. Аппараты взвыли.

— Ирина, — он не смотрел на бывшую жену. Он смотрел на меня. — Вызови охрану.

Я замерла. Он просил меня. Не ее. Он давал мне оружие.

— Ты слышала? — я выпрямилась, чувствуя, как ко мне возвращается злость. Злость не на себя, а на эту женщину, которая смела устраивать истерики над умирающим. Мой голос окреп, в нем появились металлические нотки профессионального юриста. — Покиньте палату, Антонина Петровна. Немедленно.

— Да как ты смеешь... — начала она, задыхаясь от возмущения.

— Смею, — перебил бывшую Виктор. Его голос был тихим, но каждое слово вбивалось как гвоздь. — Отныне, Тоня, все вопросы... Абсолютно все... Касающиеся меня, моих денег, моего сына и внука ты решаешь через моего официального представителя. Через Ирину Львовну.

В палате повисла звенящая тишина.

Антонина побледнела так, что слой тонального крема стал похож на маску. Она поняла. Ее не просто изгоняли из палаты. Ее вышвырнули из круга доверия. Полностью лишали доступа к ресурсам. Он перерезал пуповину, которая питала ее амбиции годами.