Вера Добрая – Вкус твоего страха (страница 3)

Нет, не запах — аромат. Духи, которыми она пользовалась, были простыми, едва уловимыми: ваниль, мускус, что-то цветочное, возможно, пион. Но поверх этого, перекрывая и духовитую композицию, и запах уличного ноября, и даже мой собственный сандал, витал тот самый, неповторимый, невозможный аромат, от которого у меня до сих пор кружилась голова. Эмоциональное поле…

Я отошёл от двери и медленно, стараясь не делать резких движений, вернулся к своему креслу. Опустился в него, откинулся на спинку, закрыл глаза. И вдохнул — глубоко, полной грудью, хотя лёгкие мои не нуждались в кислороде уже второе столетие.

Тёмный шоколад, дым и ночная фиалка...

Я знал этот аромат. Знал двести лет назад, когда у него ещё не было названия, по крайней мере, такого, которое можно было бы отыскать в человеческих классификациях. Тогда я называл его иначе. Тогда я называл его Катрин.

Но Катрин умерла до того, как я стал тем, чем стал. Умерла по моей вине — это я помнил смутно, обрывочно, как помнят сон через минуту после пробуждения: знаешь, что он был, чувствуешь его отголосок в груди, но деталей не восстановить. Только это лицо, которое стёрлось из памяти на двести лет и вдруг проступило сегодня, как проступает на старой фотографии изображение, проявленное заново.

Лиса Ветрова. Двадцать шесть лет. Панические атаки. Направлена неврологом.

Я открыл глаза и посмотрел на графин с водой, стоявший на столике между креслами. Вода была спокойной, поверхность гладкой как зеркало. Хороший графин, дорогой, из богемского стекла. Я купил его лет сорок назад на аукционе в Вене и с тех пор не менял, потому что вещи, которые служат долго, становятся чем-то вроде молчаливых свидетелей. Этот графин видел сотни пациентов. Видел их слёзы, их признания, их прозрения. Но сегодня он видел то, чего не видел никогда.

Сегодня он видел, как я потерял контроль.

Я ведь едва не сорвался. Едва не сделал то, чего не делал с тех пор, как Камилла вбила в меня железное правило: никогда не пить клиентов.

Правило было простым и жестоким, как всё, чему учила Камилла: если пьёшь клиента, привязываешься; если привязываешься, теряешь бдительность; если теряешь бдительность, умираешь. Не от голода, а от тоски, которая для нашего брата страшнее серебра и осинового кола.

И всё же сегодня, когда она сидела передо мной и рассказывала о чёрной воде, о лицах под поверхностью, о мёртвых, чей страх она впитывает, точно губка, я чувствовал, как клыки сами собой удлиняются, задевая внутреннюю сторону губы.

Чувствовал, как зрачки расширяются, заливая радужку чернотой, и как горло сжимается в спазме — не от жажды, нет. От древнего, первичного, неутолимого голода, который я научился контролировать столетия назад и который сегодня, за какие-то двадцать минут в присутствии этой рыжеволосой девчонки, разорвал все сдерживающие оковы и заявил о себе в полный голос.

Её поле было… невозможным. Другого слова я подобрать не мог, а я знал много слов — за двести лет поневоле становишься филологом.

Невозможным, потому что обычный человек, даже самый эмоциональный, даже самый травмированный, не пахнет так. Страх пахнет кислым, гнев — горьким, печаль — пресным, как стоячая вода. А её страх пах тёмным шоколадом и дымом. В нём была глубина, которой не могло быть у простого невротика с паническими атаками.

В нём были слои — десятки, может быть, сотни слоёв, наложенных друг на друга, как годичные кольца на спиле старого дуба. Я чувствовал в её поле чужие смерти. Не одну, не две — десятки. Мужчины, женщины, молодые, старые — все они оставили свой предсмертный ужас в этой хрупкой рыжеволосой девушке, которая, возможно, даже не подозревала, что носит в себе целое кладбище.

Нексус. Бессознательный нексус.

Я знал это слово из старых книг, которые Камилла заставляла меня читать в первое десятилетие после обращения. Нексус — человек, способный впитывать эмоции смерти. Редчайший дар, встречающийся раз в столетие. И проклятие, потому что нексусы не живут долго: их дар пожирает их изнутри, если не находится тот, кто умеет его обуздать. Или тот, кто умеет его пить.

Я поднялся с кресла, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, по набережной канала, спешили прохожие, подняв воротники против ноябрьского ветра. Обычные люди. Обычные жизни. Обычные смерти — одна на брата, без остатка, без посмертного эха. Им невдомёк, что этажи выше находится тот, кто мог бы выпить их страх, как воду из графина, и даже не заметить.

А вот её страх я заметил. Её страх я не смог бы не заметить, даже если бы захотел.

Я отошёл от окна, подошёл к столу и взял папку, которую утром положила передо мной секретарша. Лиса Ветрова. Анкета, направление от невролога, результаты анализов — всё как у обычного пациента. Ничего, что указывало бы на её истинную природу. Да и откуда? Человеческая медицина не знает слова «нексус». Человеческая медицина вообще многого не знает.

Я закрыл папку и отложил в сторону. Потом взял телефон и набрал номер секретаря.

— Ирма, — сказал я, когда она сняла трубку. — Пациентка Ветрова. Я перенёс её следующий приём на среду. Да, на среду. В то же время. Нет, пятница отменяется. Просто перенесите, пожалуйста.

Я положил трубку и уставился на телефон так, словно тот превратился в змею.

Что я делаю?

Я должен был отказаться от неё. Должен был передать коллеге — любому из дюжины знакомых психотерапевтов, которые понятия не имели о вампирах, но отлично справлялись с паническими атаками.

Должен был вычеркнуть её имя из своего расписания и забыть, как я забывал сотни других пациентов, чьи эмоции были недостаточно яркими, чтобы вызвать у меня хоть искру интереса.

Вместо этого я перенёс её приём на день раньше.

Я закрыл глаза и сделал то, чего не делал уже очень, очень давно: попытался вспомнить лицо Катрин. Не обрывок видения, которое мелькнуло сегодня, когда наши руки соприкоснулись, а настоящее лицо, живое, из плоти и крови, такое, каким оно было до выстрела, до крови на снегу, до всего. И не смог. Там, где раньше зиял провал, теперь маячило что-то смутное, размытое, словно отражение в тёмной воде.

В чёрной воде. Той самой, которая снилась Лисе.

Я открыл глаза и посмотрел на своё отражение в оконном стекле. Из зеркала на меня никто не смотрел — зеркала меня не отражали, и это было первое, к чему я привык после обращения. Но в тёмном стекле, на фоне ноябрьского неба, я видел свой силуэт: высокий, сухощавый, с размытыми чертами. Человек, который давно не человек. Вампир, который поклялся не пить клиентов. Психотерапевт, который лечит людей от страха, питаясь им же.

Я усмехнулся своему невидимому отражению и покачал головой.

Что ж, правило есть правило. Я не буду пить её эмоции — по крайней мере, не так, как пью у обычных людей. Я буду делать свою работу, и помогу ей справиться с паническими атаками.

Я выясню природу её дара и, если получится, научу её контролировать его настолько, насколько это вообще возможно для нексуса. А потом… А потом передам её кому-нибудь из Совета. Или Камилле — она, с её многовековым опытом, точно знает, что делать с такими, как Лиса.

Я кивнул сам себе, убеждённый этим стройным, разумным, абсолютно логичным планом, и уже почти поверил в него, когда заметил, что мои пальцы всё ещё дрожат.

День тянулся бесконечно. Пациенты сменяли друг друга с обычной предсказуемостью: тревожный менеджер с нервным тиком, студентка с паническими атаками перед экзаменами, пожилой господин с депрессией, женщина средних лет с навязчивыми мыслями.

Я слушал их, кивал, задавал вопросы, применял техники, которые отточил за десятилетия практики. Но часть меня — та часть, что жила не разумом, а инстинктом, — отсутствовала. Она всё ещё была там, в утреннем кабинете, наедине с рыжеволосой девушкой, чей страх пах тёмным шоколадом и дымом.

Я пил их эмоции — понемногу, едва заметно, ровно столько, чтобы поддерживать силы. И каждый глоток был пресным. Водянистым. Никаким. Я сравнивал их с ней, и это сравнение было настолько не в их пользу, что к концу рабочего дня я чувствовал себя не сытым, а, напротив, более голодным, чем утром.

Когда за последним пациентом закрылась дверь, я отпустил Ирму домой, а сам остался в кабинете. Сидел в темноте, не зажигая лампы, и смотрел на город за окном. Огни, отражающиеся в канале. Спешащие прохожие. Машины, ползущие по набережной. Всё это было чужим, далёким, не имеющим ко мне никакого отношения — так смотрят на аквариум с рыбами, не испытывая ни симпатии, ни антипатии к его обитателям.

Когда часы на стене пробили девять, я поднялся, надел пальто и вышел на улицу.

Ноябрьский воздух был холодным и влажным, пахнущим прелой листвой и речной водой. Я не мёрз — вампиры не мёрзнут, — но холод всё равно чувствовал, просто он не причинял мне неудобств.

Я пошёл вдоль набережной, не разбирая дороги, позволяя ногам нести меня туда, куда они хотели. И ноги принесли меня к ночному клубу.

«Морок» был одним из тех мест, где вампиры моего типа могли кормиться без лишних вопросов. Никаких задних комнат с донорами, никаких кровавых ритуалов — просто музыка, толпа, танцпол, алкоголь и та тягучая, густая смесь эмоций, которую выбрасывает в пространство разгорячённая толпа. Похоть, зависть, пьяная тоска, дешёвый адреналин, мимолётная радость — для такого, как я, это был шведский стол. Не изысканный, но сытный.