Вера Чубченко – Вернуться (страница 3)

Мать уговаривала девчушку:

– Ну же, милая, скушай еще ложечку! Одну за маму, одну за папу, одну за Фернана.

Или умилялась:

– Ну, кто это у нас испачкал яблочным пюре такую сладкую щечку?

Их беспечное счастье казалось невыносимым.

Через восемь дней после приезда Антуан засобирался от родителей. Но куда? Другого жилья, кроме дома в Ницце, пострадавшего во время пожара, и коттеджа родителей у него не имелось. И Антуан не знал, где и как он начнет жить дальше. «Дальше» – это непонятное слово. Разве может быть что-то «после» Селин? Что может быть «дальше» его Матье?

Томительное ощущение бессилия. Бессилия перед жизнью. Три последующих месяца Антуан колесил по Франции, останавливался в отелях на несколько дней и следовал дальше, нигде не находя себе приюта и успокоения. Его мучили приступы головных болей, болей в суставах, что врачи называли психосоматикой. «Воспоминания – это безысходность, которую мы постоянно переживаем» – пел по радио мужской голос. Путешествие разрушало сценографию жизни. Невозможность лукавить, укрываясь за рутинностью будней, высвечивала муки одиночества. Вдали от всяких опор, будь то привычные люди, места или предметы на поверхность поднималось все самое сокровенное и скрытое не только от посторонних глаз, но зачастую и от самого себя.

Ницца, Марсель, Сет – города на побережье, которые он так сильно любил прежде, теперь не вызывали теплых чувств.

Он слышал шуршание велосипеда Матье по Английской набережной Ниццы. Пальмы приветливо махали им листьями-веерами. По всему белому городу разноцветными пятнами алели и розовели олеандры, свешивались малиновые кисти цветов бугенвиллии, покачивались голубые соцветия неизвестного ему кустарника. Над головой висели чайки, на несколько мгновений замирали в воздухе, как воздушные змеи, а потом продолжали свой полет. Втроем они гуляли по галечному пляжу от аэропорта до отеля Негреско4, наблюдая, как вода постепенно окрашивается из белого цвета по кромке прибоя в лазурный. Антуан учил Матье плавать, а неподалеку Селин в черном купальнике балансировала на группе огромных камней. Она всегда любила опасность, его Селин. А у него перехватывало дух от мысли, что она не сможет удержать равновесие. Антуан разрывался от необходимости приглядывать за сыном и желания быть рядом с Селин, подстраховать от возможного падения внизу, со стороны моря, где волны приветливо обнимали желтоватые громады камней. Вечерами, когда полуденный зной чуть спадал, они сидели на принесенном покрывале, жевали шоколад и сухое печенье и временами обнаруживали на черной воде блики огней вылетающих самолетов. Матье подскакивал и бежал вдоль берега, пытаясь догнать ускользающее пятно света.

В дне сегодняшнем взгляд цепляло иное. На пляжах под ногами там и тут попадались бурые комья полусгнивших водорослей, такие же неприятные и бесформенные, как его полусгнившая жизнь. Его несчастье подсвечивалось солнечными лучами. Даже в хороший день, когда горе чуть ослабляло свой поводок, и Антуан разглядывал морскую пену, омывающую береговую гальку, внезапно налетала грусть. Рокот моря напоминал плач. Средиземное море проливало слезы. Десятки, сотни мигрантов из Африки умирали при крушениях утлых рыболовецких суденышек, потому что пытались пересечь границу. Границу старой и новой жизни. Малахитовые волны скрывали печальную реальность. Смерти, всюду смерти…Антуан тоже чувствовал себя мигрантом. Только в отличие от них он не надеялся на лучшую жизнь.

Антуан родился и вырос в Марселе, вдыхая запахи свежей рыбы, горячего хлеба и лавандового мыла, поэтому с полным на то основанием считал себя южанином.

Когда его доходы композитора позволили, он приобрел для своей семьи двухэтажный дом под Ниццей. Дом, который по весне утопал в сиреневых гроздьях глицинии. Дом, где они были счастливы. Дом, ставший могилой для Селин и Матье. Сейчас его предстояло продать с большими убытками. Кто захочет в нем жить после пожара и гибели людей?

В конце августа он приземлился в Лионе. В одном из множества почти одинаковых городов его бесцельного путешествия. Печальное солнце клонилось к линии горизонта. Выходя из терминала аэропорта Лион-Сент-Экзюпери, Антуан подумал, что это знак. Его нельзя было назвать религиозным человеком, хотя в существование Бога, святых и высших сил он верил, так же как верил и в приметы, и в сны. Подобное противоречие нисколько его не смущало. Антуан всегда задавал себе экзистенциальные вопросы, на которые почти не существует ответов. Жизнь показывала знаки, нужно было их увидеть или услышать. В этот раз Сент-Экзюпери, в честь которого назвали Антуана, подмигнул ему с далеких небес. «Ту-тух-тух» – подпрыгивало сердце, Делилль сказал вслух: «Да-да, я услышал». Девушка, размахивающая зеленой сумочкой на пару шагов впереди Антуана, с улыбкой повернулась. Ей показалось, что симпатичный незнакомец обратился к ней. И тогда Антуан осознал, что произнес слова вслух.

Решение обосноваться в Лионе далось легко. Город покорил его своим разнообразием. Разноцветная мозаика несовместимых частей делала его похожим на общество, похожим на музыку, в которой прослеживалась смесь ритмов Северной Европы и Латинской Америки.

Расположенный в центре города отель «Шарлемань» приютил бездомного путника на неопределенное время. Следующей задачей было подыскать дом. Неожиданно возникла проблема, которая через пару недель начала казаться нерешаемой. Антуану ничего не нравилось. Дома на фотографиях и воочию выглядели чужими. Возникшее отвращение от картинки не исчезало при просмотре на месте. Острое ощущение чужеродности бесконечных построек угнетало. Антуан не припоминал, чтобы когда-то чувствовал подобное. Агенты по недвижимости злились, негодовали, спрашивали, закатывая глаза, что ему еще нужно. Он не мог назвать ничего определенного, потому что сам не знал, чего ищет. Не могло быть и речи о возвращении в тот уютный дом, который они создавали с Селин своими руками на протяжении нескольких лет. Но в Лионе обязательно должен найтись дом, который ему понравится! Через месяц бесплодных поисков такой дом появился на сайте объявлений. Антуан нашел то, что искал. Невысокий светлый дом с синими рамами окон и синей окантовкой двустворчатой стеклянной двери, с такими же синими диваном, креслами и столом во дворе перед домом. Фотографии обещали мансардный второй этаж с тремя спальнями, просторную гостиную на первом этаже, кухню с темно-серым гарнитуром и четырьмя стульями вокруг белого стола.

Не раздумывая более ни секунды, он набрал номер агента и уже через пару дней внес задаток. Семейство Фурье перебиралось в Париж. Большая часть мебели оставалась в распоряжении Антуана, что оказалось очень кстати. Мебель излучала свежесть, хозяева сетовали, что только в декабре завершили в доме капитальный ремонт и совершенно не планировали переезжать. А в прошлом месяце, к неописуемой радости всего семейства, мсье Фурье повысили, и теперь он будет большим и важным человеком в головном офисе банка в Париже, поэтому мадам Фурье и их крошки отбывают вместе с ним.

Антуан переехал в новое жилище с одним чемоданом. Через пару недель пришлось наведаться к родителям и забрать книги и картины, которые сохранились. Они предложили выбрать несколько предметов интерьера из их дома на его вкус. «Так тебе будет легче освоиться на новом месте», – убеждала мать. Антуан замечал эту странность: бывая в других городах, ценишь телефон, плеер, те вещи, которые находятся с тобой или лежат в чемодане. То, что связывает с обычной жизнью. У Антуана их осталось не очень много. Однако в родительском доме сохранилась часть фотографий, книг, жесткие диски с его музыкой и файлами с компьютера. Так, уцелели исходники практически всех фотографий, статьи Селин и еще много памятной и важной информации. У родителей он взял немного: пару ламп из витражного стекла, диванные подушки с наволочками ручной работы, отцовские часы.

Требовалось освоиться в новой жизни, но Антуан не чувствовал сил на это. Он закончил пить транквилизаторы и перешел на спиртное в попытках присмирить боль, которая стучала в его теле изнутри, как заключенный по стенам своей тюрьмы.

Зачем он будет жить дальше, чем займется – Антуан не знал. Он не делал попытки втиснуться во внешний мир: не знакомился с соседями, булочниками и парикмахерами. И даже сейчас, спустя полгода, вряд ли бы вспомнил лица кого-то из них. Разве что двух пожилых женщин, которые неспешно прогуливались по улице, непременно здоровались с ним и встречались по пути чаще других. У одной из них, кажется, была собака. Да, точно. Рыжий песик, похожий на спаниеля.

Попытки написать музыку заканчивались свежей порцией головной боли. В голове царила беззвучная пустота, в теле жила боль, которая не находила выхода.

Музыка не приходила. Музыка оставила его. Такого долгого перерыва у Антуана не было с пятнадцати лет. Новые произведения создавались не каждый день, но обычно промежутки между сочинениями не продолжались более двух месяцев. До этого срока и даже месяц после, учитывая обстоятельства, Антуан не волновался. Но после трех месяцев простоя его охватила паника.

Дождь, нескончаемый дождь разбивался о крышу, дребезжал по окнам, стучался в двери. Осень продолжалась вечно. Однозвучные дни полынного цвета и горечи сменялись тяжелыми ночами, бессонными или наполненными кошмарами. Зима обернулась ветрами, которые холодили шею, пронизывали до костей. Антуан спасался алкоголем. Виски и абсент, текила и ром – все было на один вкус. И вино «Шас-Сплин» не прогоняло тоску5.