Вера Чиркова – Последний отбор. Смотрины для строптивого принца (СИ) (страница 35)

Может, все же принцам маски необходимы?

Долго размышлять на эту тему мне не пришлось: мы добрались до очередной ячейки и помчались дальше в уже привычном режиме. Теперь воины покорно сидели в сфере и больше не рвались совершать подвиги. Но когда мы наконец встретились с побледневшим, осунувшимся Пагертом, за которым тащились такие же измученные воины, Ренд невозмутимо предложил магу обменяться сопровождающей стражей.

В сторону харчевни мы мчались в сфере с новыми охранниками, неверяще ощупывающими ее невидимые, упругие стенки.

– А наш защитник так не умел, – тихонько вздохнул самый молодой.

– Научится, – веско заявил Ренд. – Магия всем дается по-разному. Но если упорно учиться и тренироваться, любой со временем может стать магистром. Сами по себе способности растут только в детстве.

И это было правдой. Но очень немногим хватало упорства и терпения день за днем повторять заученные действия, вызывая огонь, воду или воздушные потоки, чтобы когда-нибудь получить алмазный амулет магистра.

Глава девятнадцатая

Наставник не дал мне даже слова сказать, когда нашел нас возле места последнего прорыва. Сам торопливо поставил завершающий круг амулет, сам проследил за тем, как городок накрывает видимый только защитникам купол, и, решительно подхватив меня под руку, отправил в портал.

– Деспот, – оглядываясь, возмущенно пробурчала я и успокоенно выдохнула, рассмотрев давно знакомые и любимые вещи.

Больше всего не хотелось бы оказаться во дворце. Хотя здесь за окнами властвует глубокая ночь, там, в столице, сейчас вовсю идет веселье, а у меня нет ни сил, ни желания слушать звуки доносящейся до всех спален музыки, рвущийся в окна грохот салюта и непременно следующие за ним женский визг и взрывы смеха.

Далеко на востоке, в маленьком харгедорском городке, уже залитом щедрым солнечным светом и горькими слезами жителей, потерявших в ночной схватке близких и дорогих им людей, мне казалось, будто я еще полна бодрости и энергии.

Но здесь, дома, едва добравшись до умывальни, несколько минут сидела, глядя в уже налитую купель и придумывая хоть какую-нибудь причину, по которой сегодня можно туда не лезть. Все решило понимание, что утром все же придется отправляться на проклятый отбор, и на купание может не хватить времени. Поэтому зажмурила глаза и воздушной лапой решительно посадила себя в воду. А потом чуть не заснула в ней и выбралась только чудом или, вернее, благодаря натренированной обязательности.

А уже оказавшись в постели, неожиданно для себя вспомнила, как, провожая меня в портал, Ренд вдруг на миг снял маску. И лишь теперь с оглушающей отчетливостью сообразила, почему он до сих пор старался прятать от меня глаза.

Сердце облило ледяной волной, потом горячей. Сна как не бывало. Не помню, как вскочила и натянула пеньюар, как бежала по дому в кабинет отца.

Помню только, как удивилась, обнаружив, что в кабинете светло, а за большим письменным столом в отцовском кресле сидит бабушка. И перед ней лежит тот самый альбом, который мне так необходим.

– Так он тебе все-таки рассказал? – печально спросила она и подняла на меня утомленный взгляд.

– Не успел… – Я подтянула к себе альбом и заметила торчащие из него закладки.

Торопясь, рывком, распахнула на первой и замерла, дотошно изучая когда-то нежно обожаемое лицо старшего принца. Светло-русые волосы, гривой падающие на плечи, крупноватый прямой, породистый нос, слегка припухшие губы… и чуть прищуренные серые глаза в ореоле каштановых ресниц. Очень, почти до боли знакомые и абсолютно не его. Не моего любимого.

– Милостивые боги! – охнула я и отдернула руки, пытаясь остановить, вернуть то мгновение, когда моя жизнь еще была безмятежной, как вода в пруду. – Не может быть…

– Я тут успокоительного чайку заварила, – Манефа ловко подсунула мне серебряный бокал, и я машинально сделала несколько глотков, – да сон-травы туда добавила. Тебе сейчас поспать нужно, сон – он все на свои места ставит. А утречком подумаешь, как поступить.

– Бабушка… – вздохнув, решилась развеять ее надежды, – мне сегодня выдали новый амулет. Мага третьей ступени.

– Это замечательно, поздравляю, – засияла она праздничным фонариком. – Вот поспишь, а за завтраком и отпразднуем. Встану пораньше, велю кухарке твой любимый торт-мороженое сделать. И хрустящих вафель к нему напечь.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила ее, – но я не усну. На магов третьей ступени не действуют никакие зелья, кроме тех, какие они приготовили сами. Лучше объясни… как мне теперь жить?

– Так ты еще второй портрет не глянула, – резонно заявила Манефа.

– Зато его самого недавно видела – рядом, как тебя сейчас. И он впервые посмотрел в упор…

– Неужели прежде не сделал ни одной промашки? – непритворно изумилась она.

– Сама удивляюсь… – Я вернулась к столу, стиснула зубы и осторожно, уговаривая свое сердце не замирать пойманным зайчонком, приоткрыла второй портрет.

«Его высочество принц Райвенд», – было написано четким почерком со всеми положенными завитками.

И Ренд на картине был точно таким, как и положено принцу. В темно-синем, с фиолетовым отливом камзоле, белоснежный ворот рубахи сколот фамильной брошью, из-под которой выбивалось тончайшее кружево. Изящные длинные пальцы полускрыты такими же манжетами, а более темные, чем у брата, чуть вьющиеся волосы собраны в строгий хвост, скрепленный черной бархатной лентой. Нет, на портрете ее не видно… но я точно знала, что она есть.

Лицо, на которое пришлось взглянуть, хотя я и оттягивала этот момент как можно дольше, – тоньше и выразительнее, чем у старшего брата, но не менее мужественно. А вот глаза у братьев почти одинаковые, но у Райвенда они больше и чуть вытянуты к вискам, а серый цвет темнее, насыщеннее. И еще у них разные ресницы. У младшего принца они черные и пушистые.

От этого глаза Ренда кажутся загадочными и колдовскими, как лесные омуты, и однажды в них утонула наивная шестнадцатилетняя дурочка.

– Нет! – резко захлопнув альбом, отскочила от стола и, схватив бокал, в два глотка допила настой.

– Гинни…

– Нет! Неправда! Я не могла так ошибиться!

– Гинни, послушай…

– Не хочу. Все это неправильно… и невероятно глупо. Просто я плохо рассмотрела…

– Пусть будет так, – покладисто согласилась бабушка. – Тем более ты его уже не любишь.

– Вот именно. Но мне одно непонятно… Манефа, ты же не маг и не дикая колдунья? Откуда же ты могла знать, что я сюда приду?

– Да не знала я, боги с тобой, цветочек лазоревый! Просто ждала тебя… уснуть не могла… и вдруг вспомнила… ты ведь его рисовала. Только не все лицо, а одни лишь глаза. А родители собирали эти листы и прятали, от беды подальше. Сжечь-то у них рука не поднялась…

– Где? – требовательно уставилась я на старушку.

– Вот… – Виновато вздохнув, она вытащила из-под себя толстую папку.

Я листала их торопливо, словно вокруг гудел яростный пожар, и не могла сдержать горестного стона. Все, буквально все мои лаконичные наброски походили на Альгерта. Но глаза были его младшего брата.

– Как такое могло случиться, ума не приложу, – рассмотрев несколько листков, сокрушенно вздохнула старушка и аккуратно вернула их на место.

– Зато я точно знаю… – Взвесив папку на руке, оглянулась на камин.

– Послушай меня, Гинни, – тихо попросила Манефа, – оставь картинки в покое. Это просто бумага, и поверь моему опыту, ничего плохого она тебе не сделает. Давай я спрячу туда, где взяла, тебе ведь они больше не нужны.

Посомневавшись несколько секунд, я нехотя отдала ей альбом и бдительно проследила за тем, как бабушка прятала его в самый нижний ящичек и запирала на ключ.

– Вот и умница, – с облегчением выдохнула она, справившись с этим делом. – А теперь идем, провожу тебя в спальню. И посижу рядом, как в детстве.

Я молча согласилась, это была наша маленькая тайна. Манефа спасла меня от боли и отчаяния, когда в одночасье не стало моей любимой бабушки. Просто пришла вечером в спальню и сказала, что любила сестру так же сильно, как и я, и потому мы можем помолчать о ней вместе. Или поговорить… если захотим. И мы молчали, а потом говорили. Обо всем и обо всех, а когда темы кончались, Манефа рассказывала сказки и тоненьким голоском тихонько пела старинные песни.

Но сегодня мне не хотелось лежать и слушать сказки, в душе кипела горькая обида, а голова пухла от вопросов, сомнений и подозрений.

– Но почему… скажи, бабушка, почему он ничего мне не сказал?

– Думаю, никак не мог, – печально, но уверенно заявила она. – И ты знаешь, что мне кажется? Ему ведь было намного хуже и обиднее, чем тебе. Он то ли пошутил, то ли случайно так вышло, а после столько лет крутится возле тебя, а признаться не мог. Ты же не поверила бы… да и какой прок, если уже по уши была влюблена в Альгерта?

– Ты считаешь… – Только теперь до меня полностью дошел весь ужас случившегося. – Но ведь он ухаживал за девушками…

– Чтобы отвести от тебя внимание своей матери. Но она, как мне теперь ясно, обмануть себя не дала. Да и докладывал ей все ее маг карманный, потому-то Юта точно знала, куда сын уходит каждую ночь. Вот за это она тебя так и ненавидела, а вовсе не за Альгерта. Это ты отняла у нее любимого сына и его внимание. А за Альгерта злилась его жена, и ее королева натравливала нарочно, чтобы растоптать тебя наверняка. Но про них нужно забыть, змеи с вырванным жалом не опасны. А обо всем остальном спокойно подумаешь завтра. Сейчас нужно спать, тебе ведь утром во дворец.