Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 71)

Вадим скинул куртку прямо на пол и, подхватив Викторию на руки, ногой толкнул дверь в комнату. Голубая гостиная предстала его глазам. Никакого «европейского» ремонта, обезобразившего старые московские квартиры. Голубые с золотом обои по стенам. Много воздуха благодаря высокому потолку. На книжной полке их с Викторией любимые поэты. В круглой вазе на столе букет пылающих ноготков. У стенки узенькая кушетка, на которой двое могут разместиться только чудом. Только очень худые — или очень любящие друг друга существа.

Такой он, кажется, и представлял себе ту «тайную» комнату, в которой хотел бы остаться с возлюбленной навсегда. Чтобы время остановилось. Он подумал вдруг, что вне этой гостиной у них с Викторией и впрямь ничего больше нет. Никакого житейского будущего. Не в Америку же ему ее везти! И не цветы же тут продавать на пару с Павлом?! В сущности, им только и остается, что задернуть синие шторы и погрузиться в глубины неутоленной, тайной, бессмертной своей любви. И проваливаясь в любовный обморок, ощущая возлюбленную пылающим телом, жадным ртом, всей безмерностью своей души, он без всякого сожаления увидел в просвете штор полоску темнеющего зимнего неба с яркой вспышкой ракеты, запущенной каким-то соседом-весельчаком…

ПИКНИК В ВЕТРЕНЫЙ ДЕНЬ

На даче у подруги мужчины жарили шашлык, а женщины сгрудились неподалеку, вдыхая аромат баранины и болтая. Таня шаталась неприкаянно. Запах шашлыка, доносимый ветром, был ей неприятен, и вообще вся эта афера с поездкой на чужую дачу стала казаться безумной, ненужной, лучше бы сидела в мастерской и работала. День как раз не жаркий — для работы, а не для малоудачного отдыха.

— Скучаете?

Хозяин дома притронулся к рукаву ее куртки. Странно, она была художницей, но почти никого не запоминала в лицо и не могла описать. И про этого могла бы только сказать, что большой и барственный и напоминает переряженного в современное платье татарского мурзу эпохи Чингисхана.

— А напрасно. Сейчас вот шашлычка поедим под водочку.

— Мясо я не ем. Водку не пью.

— Неужели? — Узкие выразительные глазки хозяина блеснули лукаво. — Так не вы ли — Таня? Мне про вас жена рассказывала.

— Угадали. Я — Таня.

— Тогда пройдемте в дом. Я вам покажу свою мазню. Вы ведь художница? Профессионалка? А я вот балуюсь на досуге. Досуга, правда, маловато.

Она пошла без большого желания, из вежливости. Обычно дилетантские работы причиняли ей физические страдания вплоть до поташнивания и резей в желудке. Работы хозяина, вставленные в красивые рамки и аккуратно развешанные вдоль стен просторной и светлой — многооконной — гостиной, оказались не дилетантскими, а хуже. Он успел у кого-то выучиться, и выучка эта выдавала страшную замшелость вкусов и предпочтений. Картины были очень дотошными, подробными, мелочно выписанными. Все, что Таня видела словно сквозь смутную пелену и передавала обобщенными геометрическими формами, хозяин видел грубо натуралистично, в мельчайших деталях, которые воспроизводил на холстах с ощутимым удовольствием, яркими сочными мазками.

— Прошлый век, — резко сказала Таня. В делах искусства она была непримиримой.

— Что так сурово? — Хозяин прищурился. — На Шишкина смахивает, да? Признаться, я на его картинах учился. Или теперь есть Шилов — тоже утонченные дамы не признают. Этот, конечно, пожиже, но идет от природы, от видимого глазу. Я вот каждую шишечку на картине, да и в жизни люблю. Хочется всю ее передать, родимую. Краски готов скушать вместо завтрака. Запах их обожаю, цвет… Вот на вас бурая куртка. Она меня раздражает. Снимите.

— Что?

Таня с удивлением взглянула на хозяина, потом на свою куртку, неуверенно, медленно сбросила ее на руки, сразу почувствовав неприятную дачную свежесть, проникающую сквозь распахнутые во двор окна. Под курткой была серая полотняная мужского покроя рубашка с короткими рукавами.

— Одеваетесь вы не очень… — буркнул хозяин. — Вам бы персидский халат подошел — яркие тона, а вы как мышка серая.

Таня рассмеялась, удивленная внезапным «нападением». Серая мышка? Она и чувствовала себя в этой компании — да и в любой — серой мышкой и норовила быстрее и незаметнее ускользнуть в норку.

— Ну, ладно. Пойдемте, а то весь шашлык съедят без нас. Да вы ведь шашлыком не интересуетесь!

Хозяин был раздражен и раздражения не скрывал. Таня вышла за ним на крыльцо. День был ветреный, она зябла без куртки, но стойко ее не надевала. Вдалеке, на открытом пространстве, заросшем луговыми травами, маленьким цветным многоугольником виднелась кучка тех, кто колдовал с шашлыками и кто ожидал скорого угощения. До крыльца долетал противный запах жареного мяса. Таня отвернула лицо, сморщилась, как от кислого. Хозяин наблюдал за ее мимикой с иронической полуулыбкой.

— За мной идите, — скомандовал он и повернулся в сторону леса.

— А шашлык? — поинтересовалась Таня.

— Оставят. Жена оставит. Иначе выгоню.

— Мы погулять, да?

— Погулять. Вы, надеюсь, бандитов не боитесь? Тут в лесочке водятся. На днях ограбили одну старушку, да и попугали. Не боитесь?

— Я на вас надеюсь!

— И напрасно. Я сегодня злой. Злой и голодный. Это вы мясо не едите, а я ем, и с аппетитом… Думал — шедевры пишу.

— Я вам не судья. Большая часть зрителей ваши работы предпочтет моим.

— Думаете, я так глуп, что клюю на количество? Я и писать начал, потому что люблю, просто обожаю все единичное. То, чего не будет уже больше. Вот этого дня не будет. Этого ветра. Этих теней от сосен на вашем озабоченном лице. Видел я ваши абстракции. Ничего мне не говорят.

Таня промолчала. Ей не хотелось говорить об искусстве, тем более спорить.

— Черт возьми, почему на вас мужская рубашка, почему брюки? Я хотел прогуляться с женщиной!

— Это мой стиль, — почти прошептала Таня и почувствовала где-то в запершившем горле близкие слезы. Другие мужчины не говорили ей таких резких слов. Может быть, потому, что не успевали. Она предусмотрительно убегала в свою норку.

— И ведь так легко! Купить какую-нибудь цветную тряпку. Разрезать, потом зашить, но не до конца и не везде, надеть — и ты женщина! И причесаться у хорошего парикмахера.

Он обернулся и окинул мрачным взглядом ее давно не стриженную копну.

— Ну ладно, прическа еще сойдет. А вот ноги, должно быть, кривые. Почему в брюках? Кривые и волосатые!

— Да, кривые! Да, волосатые! — огрызнулась Таня, прислушиваясь к першению в горле.

Тропинка, по которой они шли, была узкой, и он выкрикивал свои гадости, идя впереди, точно и не ей. Лишь время от времени оборачивался лоснящимся узкоглазым своим лицом.

— Так волосатые? А если я захочу посмотреть?

— С ума сошли!

Он резко подбежал, присел на корточки, отогнул одну из светлых Таниных брючин, ловко увернувшись от удара другой ее ноги, и тут же отскочил.

— Успокойтесь, не волосатые! Вы замерзли, что ли? Почему кожа в пупырышках? Мужики вон и зимой ходят с голыми ногами!

— Вот именно — мужики, — съязвила Таня и внезапно не расплакалась, как боялась, а рассмеялась, да так заливисто, радостно: — Господи, как с вами легко! Как весело! Как необыкновенно с вами! Вы всегда такой?

— Я такой, когда голодный и злой. И не смейтесь. Ничего смешного. Может, это я и попугал ту старушку. А теперь вас попугаю. Вы на меня в суд подадите? Подадите?

Таня все смеялась, расхрабрившись и не желая на этот раз ускользать в заветную норку, откуда весь мир представлялся геометрически продуманным и далеким от тайных страхов, сомнений, слез. Хозяин вдруг подхватил ее на руки и стал раскачивать, как ребенка.

— Это я вас согреваю. Совсем ведь посинели. А мне хочется, чтобы были розовой. Сейчас порозовеете, кровь прильет. Разве не бодрит? А посмотрите, какое небо, какие сосны! Я вас обязательно должен подкормить — что это, одни кости! Мясо нужно, мясо! Сейчас отпущу, и надевайте вашу ужасную куртку. Я же не зверь. И бежим скорее.

Он осторожно поставил ее на ноги, и она, пошатнувшись, привалилась к дереву — так кружилась голова и все вокруг шумело — ветер, сосны, кровь в висках, — и все вокруг представилось в милых подробностях, которые уже не забыть, да и не хочется забывать. В серебристо-зеленых оттенках, в мелком дрожании травы, в невыразимой прелести запахов. И все слилось воедино в солнечном луче, который словно пронзил сердце Тани насквозь, а потом осветил колыхающиеся верхушки сосен.

Они домчались до остальных с бешеной скоростью. Таня задыхалась, хваталась за сердце, ей хотелось смеяться и плакать, хотелось взглянуть на хозяина и страшно было взглянуть. И еще она ужасно боялась, что не различит его завтра среди гостей. Да нет, различит, конечно, различит!

— Вот новости: Татьяна водку хлещет, — сказал кто-то, и сама Таня с удивлением обнаружила, что пьет водку прямо из толстой фаянсовой кружки с красной розочкой посередке.

— Ну и как тебе живопись Данияра? — наклонилась к ней подружка. — Он показал?

— Грандиозно! — задохнулась Таня, стуча зубами по кружке. — Упоительно!