Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 63)
…Вадим подержал у уха трубку, в которой длинные гудки внезапно сменились короткими, и отчетливо представил, как брат с ожесточением бросил трубку на рычаг, отвергая возможность любого общения, любой связи. Отчего бы тогда и вовсе не отключить телефон? Но нет, тут было что-то садомазохистское — мучить себя неизвестностью и мучить другого невозможностью контакта. Что все же случилось с Павлом? В какой трясине он теперь застрял? Не давая себе времени одуматься, Вадим быстро набрал номер Виктории. Десять лет он ни разу не звонил ей из Америки, хотя номер телефона помнил, а вот из Москвы звонит уже второй раз.
— Вадим?
Опять эта странная смесь удивления и легкого замешательства. Он невнятно извинился, что так исчез… Но он опаздывал, спешил, не знал, который час, и когда взглянул на часы… — тысяча объяснений и все какие-то натянутые.
Оба вдруг замолчали, и Вадим с ужасом подумал, что, возможно, она вспоминает то, что сам он давно изжил: их встречу в приволжском городке, потом — уже в Москве — безумные ночные звонки, торопливые свидания в осеннем парке, его отчаяние… Может, она даже думает, что он вернулся из-за нее?!
Она откашлялась и спросила звенящим голосом, выдававшим волнение, чем может быть ему полезна — формула холодно-деловых отношений. Он, торопясь и тоже волнуясь, сказал, что хочет встретиться… нет, не с ней, а с той старой дамой, о которой… Он ведь все объяснил в метро. Он же объяснил! Почему-то он начал злиться на Викторию, которая так плохо его понимала.
Та немного помолчала, точно размышляла, как быть. Потом сказала, что знакома с Полиной Юрьевной очень поверхностно, хотя и давно. Когда был еще жив ее последний муж… Полину Юрьевну видела всего несколько раз. Так получилось, что общие знакомые попросили Викторию порекомендовать кого-нибудь, ну, для обслуживания, потому что старой даме очень не нравились «противные тетки» из собеса, которые носили ей продукты. Виктория постаралась найти, но… Она зря, зря во все это ввязалась! Она так жалеет!
Вадима удивило, с каким волнением Виктория обо всем этом говорит. Ну «тетки», ну порекомендовала кого-то — и что?
— Простите, но где живет Полина Арендт? Вы мне дадите ее адрес?
Последовала пауза. Словно на другом конце провода страшились именно этого вопроса.
— Где живет?.. Так получилось… Словом, Полина Юрьевна живет сейчас… Я называю его Домом призраков… на самом деле это элитный дом для пожилых одиноких людей. Его курирует какой-то фонд российской аристократии…
В голосе Виктории странно сочетались досада и элемент почти рекламного расхваливания, точно она и себя пыталась убедить, что этот дом, если не «лучший в мире», то что-то около того.
В Америке подобное решение вопроса одинокой (да и не одинокой!) старости было в порядке вещей, и реакция Виктории несколько озадачила Вадима. Он записал адрес и из вежливости предложил ей поехать вместе. Виктория сразу и как-то испуганно отказалась. Нет, она не поедет! Как будто он ее принуждал. А ему, напротив, удобнее было ехать одному. Что-то тяжелое и невысказанное осталось витать в воздухе после их разговора. Вадим почувствовал сильное раздражение из-за всех этих неясностей, вибраций, самобичеваний.
В этом городе со всеми что-то творилось!
Он набрал номер брата и услышал пугающе чужой голос автоответчика. Тогда он схватил куртку, выскочил на улицу, остановил такси и отправился в Дом призраков — навестить Полину Арендт-Смирнову.
По дороге он купил в супермаркете большую и нарядную коробку шоколадных конфет. Потом, когда он по счастливой случайности проскочил, никем не замеченный, к старушке Арендт, выяснилось, что он ей очень угодил. Больше всего эта милейшая, капризная и взбалмошная старушка любила конфеты — то есть осталась в своих вкусовых пристрастиях ребенком. И во всем прочем тоже.
Она приняла его за своего племянника Николая, и разубедить ее было невозможно, да и стоило ли? Судя по всему, когда-то давно этот племянник внезапно исчез, и теперь старушка страшно радовалась его такому же внезапному появлению. Видно, был из оригиналов! …Ей тут очень хорошо! Просто очень! В парке постоянно снимают какие-то прекрасные фильмы из жизни аристократов прошлого века. Их с Танечкой Мещерской и Дарьей Воронцовой тоже снимают. Им подарили красивые старинные платья. Полина Юрьевна приподнялась и продемонстрировала свое — из тяжелого вишневого бархата, оставшееся, вероятно, после съемок очередного «прекрасного» псевдоисторического фильма и списанное за ненадобностью. На пышных седых волосах старушки голубел, покачиваясь, газовый бант, делающий ее похожей на бабочку.
Но этот маскарад Вадиму понравился — он снимал излишнее напряжение, характерное для мест подобного рода.
И мебель в комнате казалась чуть бутафорской, составленной из реквизита того же фильма — кресло и зеркало «под старину». Но почему-то совсем простецкая пружинная кровать с цветастым «крестьянским» одеялом.
Старушка капризно пожаловалась Вадиму на неучтивость местной обслуги. Но с этим делом в России всегда было худо — еще ее бабушка жаловалась на прислугу. Ей упорно забывают добавить в овсянку чайную ложечку сахару! Тут как раз и появилась молодая дылда в синем комбинезоне, унылый вид которого страшно не вязался с маскарадным нарядом ее подопечной. Старушке была принесена та самая овсянка и стакан чаю. Пока Полина Юрьевна тоном избалованного ребенка спрашивала, сладкая ли на этот раз овсянка, дылда глазела на Вадима и мимикой пыталась дать ему понять, что у старушки «крыша поехала». В конце концов Вадим от дылды демонстративно отвернулся. На этот раз кашу, к счастью, подсластили. Полина Юрьевна поковырялась в тарелке ложкой и радостно приступила к чаю с конфетами. Вадим про себя решил завалить старушку коробками конфет — сам он тоже был сластеной.
В зимнем саду, куда вела роскошная мраморная лестница, Полина Арендт и Вадим разместились под пальмой. И тут Вадим спросил об архиве. Не сохранились ли какие-нибудь документы, письма, фотографии?
Полина Юрьевна ахнула от удивления:
— Николай, зачем тебе какие-то старые чужие письма? Ты же всегда интересовался исключительно женщинами! Я все оставила. Все отдала. Мне вещи не нужны! Столько было войн, переездов, квартир!
— Кому отдали?
Старушка состроила обиженную детскую гримасу:
— Ты стал так похож на моего первого мужа! Его тоже звали Николаем и убили на войне. Не то с кавказцами, не то с французами.
Видимо, участие в съемках исторических фильмов для старушки даром не прошло — все российские войны в голове перемешались!
— А письма все же были? — Он упорно возвращал Полину Юрьевну к интересующей его теме.
— Не помню. Это папа, дедушка все возились. Потом нас сослали в Сибирь. Нет, погоди, это дедушку сослали. А мы с мамой все потеряли, все! Разве что в сундучке или в секретере? Я сюда взяла только самое ценное, а остальное отдала.
— Кому отдали? Вспомните, Полина Юрьевна! Кто вас тут навещает?
— Я тут со своими. Дарья Воронцова, Татьяна Мещерская… еще приходит Лиза Орлова. Вот ей я и отдала сундучок. Между прочим, инкрустированный бриллиантами. Ты не слушай, если скажут, что она меня ограбила. Я ей сама все отдала, а с собой взяла только самое ценное.
Старушка уже второй раз повторяла эту загадочную фразу.
— А самое ценное — это что?
Полина Юрьевна на секунду задумалась, даже глаза прикрыла, потом просияла и лукаво поманила гостя за собой. В своей комнате она вынула откуда-то нечто, завернутое в белую кружевную накидку. Оказалось, что это старый альбом с переплетом из малинового бархата. Вадим приготовился смотреть семейные фотографии. Старушка бережно раскрыла первую страницу альбома, и Вадим увидел засохший цветок, прикрепленный к пожелтевшей бумаге. Не то роза, не то пион, напоминающий прозрачное крыло бабочки, нежное и бесцветное.
Почти тотчас альбом был закрыт, так же бережно укутан и куда-то запрятан.
— Мой Николай…
— Да?
— Он так умел рассмешить! И цветы он любил, почти как я.
Вадим не стал спрашивать, что это за цветок. И так понятно — какой-то особенно памятный подарок мужа (первого!), засушенный и потом взятый с собой в Дом призраков, где все остальное было «казенным», как прежде говаривалось.
Он перевел разговор на другое.
— Чем же вы тут занимаетесь?
Старушка обрадовалась вопросу.
— О, самыми прекрасными вещами! После ужина мы собираемся у нашей Дашеньки — у нее в комнате есть инструмент. И вместе музицируем, а иногда, — ты не смейся, Николай, — иногда даже танцуем! А после обеда, если позволяют глаза, я рисую. Я так всегда любила рисовать, но мне не привелось учиться. Вот смотри!
Вадим увидел на листе совершенно детский рисунок цветными карандашами. В центре деревянный дом с несколькими косо посаженными окнами, крыльцом и трубой на крыше. Кривыми черными линиями был обозначен заборчик, огораживающий сад с глазастыми белыми и оранжевыми цветами. Старушка вернулась в какое-то безвременное, радостное детство. Ей можно было даже позавидовать!
Он собрался уже уходить, несколько обескураженный мизерностью своей добычи, но «тетушка» повела его к своим приятельницам. Три старые дамы, наряженные в бутафорские платья «под старину», закружились вокруг него. Они были как тот засохший цветок в альбоме — нежные, хрупкие и голубовато-воздушные, точно в их жилах тек уже чистый воздух.