Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 59)
Стала она с Генкой по целым дням где-то пропадать. Приходит вечером — и все посмеивается и напевает. А ест — прямо за четверых, мамка не успевает ей лапшу подкладывать — разносолов у нас нет. Совсем одурела. А мамка радуется, что Полиночка повеселела. Вот хорошо, говорит, что Гена ее в райцентр катает. Там и кино, и библиотека. Мы с Лидкой только переглядываемся да подталкиваем друг дружку. А Лидка все это время у меня проводила — Мишка ее слинял, не показывался.
Гуляет Полина, да и про нас с Лидкой не забывает — то семечки на веранде с нами лузгает, то киношку по телику смотрит. И словно не замечает, что я на нее обижена. А может, и вправду не замечала? А ночью спит прямо как убитая. У нас однажды столик упал среди ночи из-за кошки. Грохот был жуткий, все проснулись, кроме Полины — она не заметила. Загорела, ходит в какой-то зелененькой маечке и шортиках — просто не узнать. А я и злюсь на нее, и горжусь своей работой — ведь это я из нее человека сделала.
И вот как-то днем останавливается возле нашего двора легковушка и выходит из нее мужчина — не старый, но и не особо молодой, лысоватый, очкастый, с бородой и золотым обручальным кольцом на пальце. И у мамки моей — мы с ней в саду крыжовник рвали — вежливенько спрашивает через забор, не здесь ли живет Полина Евгеньевна. А тут и сама Полина выскакивает в сад в своей маечке и шортиках. Он как стоял за забором, так и застыл на месте. Не ожидал, видно, ее такой увидеть. А она вспыхнула и — прыг в дом. Через минуту смотрю — выходит в кофтенке, наброшенной на маечку, а шорты так и оставила. Ну, мамка моя в дом его пригласила, накрыла на веранде стол чистой скатертью — она у меня хоть и уборщица, а любит, чтобы все было честь по чести. Сидим мы вчетвером, пьем чай с вишневым вареньем — мы тогда только-только свежего наварили, еще пенка оставалась. Полина как-то вся съежилась, ноги в шортиках поджимает, а знакомый ее в четвертый раз объясняет, как он в наших краях очутился. Ехал, мол, на конференцию и оказался совсем рядом — грех, говорит, было не заехать. А потом между ними такой разговор пошел, словно и не по-русски. Он говорит словечко, она словечко, им вроде все понятно, а нам с мамкой ничегошеньки не понять. Мамка мне шепчет — Катюша, он, случайно, не из Америки? Она у меня до сих пор шпионов боится, особенно американских.
Тут и Генка на своем драндулете подоспел и стал сигналить. Сигналил-сигналил, а мы сидим, как глухие, только гость стал волноваться, озираться по сторонам, туда-сюда вертит шеей, откашливается. А Полина наша сидит смирненько, глаза опустила, будто Генкины гудки ее не касаются. Тогда я выскочила на улицу. Уезжай, говорю, Гена, у нее гость из Москвы. Профессор, а может, академик какой. Это я цену ему набивала. А потом шепчу — Гена, а? — но он даже не услышал, не посмотрел, развернулся и укатил.
А через полчаса уехал на своей легковушке и Полинин гость, мрачный такой, раздосадованный. Он уехал, а Полина заперлась в своей пристроечке и лишь вечером показалась — зареванная. Собрала вещички, и на следующее утро папка отвез ее на автовокзал.
Ну, сказать, как мы с ней прощались? Обе плакали навзрыд. Я отходчивая, зла долго не держу, да и чего скрывать — рада была ее отъезду, но и жаль было немножко, что уезжает. Привыкла я к ней. А она то принималась ахать и шептать «ужасно», то кидалась меня обнимать и благодарить — никогда, говорит, Катенька, тебя не забуду. И обе плачем, заливаемся. И мамка глаза вытирает. А Генке она даже привета не передала. Только все твердила про какого-то пана, поляка, наверное, который ее совсем заморочил. Я потом Генке все рассказала, как приехал этот лысый, очкастый, как она плакала, прощаясь, и за все меня благодарила и как даже словечка ему не передала. Тут он меня схватил и плюхнул прямо на пол — я едва успела шкуру подстелить, она у него лежала почему-то под кроватью, скатанная, — и словечко свое загнул в нужный момент, только потом как ударит кулаком по полу и в кровь разбил себе руку. Лидка трепалась, будто видела, как он покупал билет на автовокзале. Но это она от зависти. Мишка-то так к ней не вернулся. А что пропадал Гена где-то несколько дней, так он и прежде пропадал — никому не докладывался.
От Полины с тех пор никаких вестей. И мы с мамкой все гадаем, ждать ее следующим летом или не ждать.
КОДА
ВОЗДУШНАЯ СВЯЗЬ
Глава I
Командировка в Россию
Нужны были какие-то новые материалы о связях Пушкина и Гейне. Существующие сведения отличались скудостью и противоречивостью. Из двух-трех статеек русских и иностранных авторов невозможно было даже толком понять, слышали ли два гениальных поэта-современника, — обитающие один в парижской эмиграции, другой в России, откуда его никуда не выпускали, — друг о друге.
Вадим Горский, русский эмигрант, уже десятый год преподающий в Гарварде, предложил некий вариант этой милой темы на кафедре славистики и получил от заведующего кафедрой, флегматичного американского слависта, удивленно-вежливый «одобрямс». Тот даже не поленился залезть в Интернет и взглянуть на положение дел в этой области. Но нет, все те же старые маловразумительные статейки. Тема не отличалась популярностью. После чего была оформлена командировка, и Вадим Горский полетел в Москву, где не был все эти десять лет. Он знал, чего ждет от него шеф. Конечно, не каких-то сенсационных открытий. Но, поработав в архивах, можно было набрать материал для живого и остроумного эссе, каковые и писались в последние годы учеными всех стран на самые разнообразные темы. Вадим вполне мог обнаружить в каком-нибудь неопубликованном дневнике немецкого дипломата при дворе Николая I желчную фразу о том, что «оба поэта друг друга стоят». Или напасть на тоже неопубликованные записки пустейшей светской барышни, записавшей рассказ своей приятельницы Алины, которая побывала на Святках в Париже, где все помешались на стихах какого-то немецкого поэта со странной фамилией. А стихи простые, как дудка. Далее барышня восхищалась бы каким-нибудь местным кумиром Павлушей Овсовым (Какие мысли!) и вскользь упоминала молодого Пушкина, о котором та же Алина отзывалась, что бешен и блестящ.
Вот и была бы готовенькая статейка, которую все любители подобного рода чтения (и главное — шеф!) прочли бы не без любопытства или даже удовольствия. Вадим прекрасно владел искусством легкого эссеистического рассказа, где мелкие переклички житейских фактов и обстоятельств порой высвечивали нечто, называемое «веянием эпохи».
Но все эти кружевные плетения ему несколько поднадоели. И с поездкой в Россию он связывал какие-то иные творческие задачи. Хотелось чего-то более живого. Хотелось не в архивах копаться, а услышать и увидеть живых людей. У него была некая «зацепка» именно такого рода. Но жива ли та дама, которая… Словом, ему было о чем волноваться.
Вадим Горский приехал в свой город впервые после решительного, безумного, внезапного отъезда в Америку. Он уехал тогда, когда почти никто уже не уезжал, а кое-кто даже возвращался. Но он ни в чем не любил стадности. Дело было не в национальности и инакомыслии, на которые все еще делали сомнительную ставку отъезжающие. Он просто внутренне дозрел. Тут было какое-то подспудное желание освободиться от всего смутного и чрезмерного, терзающего всякого в России, но сразу же исчезающего на других широтах. В Америке его и впрямь отпустило. Все непереносимые тут утраты, ранняя смерть родителей, собственные болезни, несчастная любовь… Да что там? Какая-нибудь дымная мгла, которую в летнюю сушь тебе приходится тупо претерпевать в городе, не понимая, когда же этому конец, — все это, казавшееся в России фатальным и непреодолимым, там рассеивалось, как та же мгла. Переставало быть неразрешимой проблемой. Там можно было овладеть собой, сконцентрироваться, стать мужественным и холодным, а не тем желеобразным, растерянным существом, каким он помнил себя в России.
Он приехал и первым делом позвонил ей. Он был огненным зодиакальным знаком и терпение не входило в число его добродетелей. Ему поскорее хотелось убедиться, что ничего больше нет. И, кажется, он убедился. С сожалением или радостью? Лучше не углубляться и не уточнять — дурная российская привычка.
Он приехал зимой. И это он тоже тщательно продумал. Он знал, что хорошее русское лето размягчает и расслабляет, а плохое, ну, хоть все с той же дымной мглой, которую он помнил с юности, ожесточает и напоминает о конце времен. И снова — крайности! Зимой же, разумеется, русской зимой, потому что в Бостоне не было ни снежной зимы, ни вьюг, ни яростного русского холода, — никаких тебе крайностей, — хочется только одного — забиться в теплую конуру и не высовываться.
Он приехал зимой. Белой, отрезвляющей, строгой. С оледенелыми ступенями старинных, но заново выкрашенных особняков, составляющих сумрачные дворы…
Она сказала: не хотите в парке?
Он мигом сообразил, что в парке, в том самом парке, что возле ее дома, обязательно припомнится что-нибудь прежнее.
Может, там даже старинную беседку отреставрировали, — он слышал, что городской голова помешался на строительстве.