Вера Чайковская – Божественные злокозненности (страница 43)

Зимой он снова стал ездить на рауты в надежде где-нибудь увидеть графиню. Говорили (тот же Тюнин), что она стала потихоньку выезжать. Казин узнавал о ней исподволь, глухо упоминая о портрете, который собирается писать, писал, пишет. (Он путался во временах глагола, как путался во времени, смешивая реальность и сны.)

Ранней весной они случайно встретились на приеме у знаменитого петербургского архитектора — человека прихотливейших вкусов. Тот собирал у себя петербургскую богему, людей, отмеченных художественными талантами, а также наделенных способностью ценить прекрасное. Залы были убраны изысканно. Оркестр играл слаженно и не вызывал иронических улыбок даже у профессионалов (что было редкостью на балах).

Казин издалека увидел графиню. Затянутая в ярко-лиловое платье, красиво причесанная, ладная, она привлекала все взоры. Графиня взглянула на него с противоположного конца огромной залы, и его словно молнией ударило — он на ногах едва устоял. О, наконец-то эта безнадежная дурочка догадалась, с кем она была! Его охватило чувство ужаса и немыслимого счастья. Она знает об обмане, но зато теперь она ни с кем его не путает. Никакой Жемчугов не стоит теперь между ними! Он устремился за дразнящим пятном лилового платья. Бежал из комнаты в комнату сквозь анфиладу. Архитектор сам спроектировал свой дом. План был прихотлив. Дом напоминал лабиринт со множеством лестниц, арок, коридоров. Были тут и потайные двери. Она вбежала в одну из таких дверей, совершенно закрытую проемом лестницы. Графиня была приятельницей архитектора и, вероятно, знала кое-какие секреты его творения. Казин вбежал следом, единым взором окинув стоящую у полукруглого окошка графиню, зеленую лужайку за окном, полоску синего неба с белым облаком. С лужайки доносился лай молодых борзых, радостно носящихся по траве. Бесконечно отрадный, прямо возрожденческий пейзаж…

Наверное, следовало упасть к ногам. Но это ему претило, казалось рисовкой. Он просто встал перед ней и быстро, задыхаясь, проговорил, что виноват, что кается, что просит о новом свидании. Ему казалось, что он мог бы не говорить ни слова, — она все равно бы все поняла, ведь у нее и в самом деле был дар читать мысли и распознавать людей.

Она взглянула на Казина неожиданно кротко. И сказала, что не держит на него зла. В ту ночь она приготовилась к худшему. К гибели. Как прыгнуть в пропасть. И себя ей было совсем не жаль. Но вышло иначе. Наверное, не следует этого говорить, но большего счастья у нее никогда не было. И даже когда она поняла, когда поняла… Словом, ужасно трудно расставаться со своими иллюзиями…

Казин вновь заговорил о свидании. Он сумеет оправдаться. Она все поймет, почувствует. Ведь сумела же она его простить… С ним тоже такого не бывало… То есть он не об обмане, он о другом…

Он совершенно запутался, точно ум его оставил, как Жемчугова.

Графиня была непреклонна — никаких новых свиданий. Все может обернуться обыкновенной пошлостью. Она решила выйти замуж за старого своего друга. Одиночество несносно. Она и Казину советует поскорее жениться. Ей говорили, что он, он… Словом, лучше ему жениться и не губить свой прекрасный талант. Ах, она печется о его таланте? И хочет оградиться от Казина двойным забором своего и его брака? Как это умно! Как тонко! Как аристократично!

Комнатка была на редкость светлой, радостной. И графиня выглядела в ней взволнованной девушкой, институткой. Казин подхватил ее на руки и стал носить от оконца к двери, вглядываясь в ее лицо, поначалу вспыхнувшее от ужаса, но постепенно прояснившееся.

— Мы встретимся там…

Он с трудом разобрал ее шепот.

— Где — там? Скажите — где?

— Там, где встречаются все любившие.

Всю последующую жизнь он вспоминал эту светлую солнечную комнатку с нарядными голубыми обоями, зеленую лужайку за аркой окна, лай резвящихся молодых борзых и графиню, блаженно затихшую у него на руках. Ему хотелось, чтобы в тот миг жизнь его прервалась. Да она, собственно говоря, и прервалась. Графиня открыла глаза, ахнула, проворно соскочила на пол и исчезла за дверью…

Весть о ее замужестве настигла Казина в Италии. Он запил сильнее. Ее портрет он всюду возил с собой.

Следы портрета графини Ольстен впоследствии затерялись, как затерялось и множество других полотен этого даровитого, но безалаберного художника. В новейшей российской истории искусства его имя упоминается через запятую с именами других выпускников Академии художеств, которые «старались, порой не безуспешно, преодолевать академические штампы», но «задохнулись в гнилой атмосфере испарений позднего классицизма и исчерпанного романтизма».

Андрей Яковлевич Тюнин, навестивший Казина в Италии в последний год его жизни, приобрел несколько его полотен, которые потом оказались в запасниках Русского музея. Это были в основном жанровые сценки.

В архивах Академии художеств хранятся дневниковые записи Тюнина, посвященные этой поездке и встрече с Казиным. Тот жил на какой-то полуразрушенной вилле близ Ареццо. Оброс бородой, был необычайно худ и напоминал бродягу. Тюнину он очень обрадовался и сразу же спросил о графине Ольстен, пробормотав, что никак не может закончить ее портрет. Тюнин еще раз подтвердил свои прежние известия, — она здорова и благополучна, замужем и, возможно, этой зимой приедет с мужем в Италию. Тут Тюнин увидел прикрепленные к стенке мастерской многочисленные карандашные рисунки какой-то женщины, слегка напоминающей Екатерину Ольстен, а может быть, это Тюнину показалось. Рисунки были необычайно живыми, бурными, полными страсти и энергии. Женщина представала то скромной монашкой в темном балахоне, то вакханкой с распущенными волосами и открытой грудью, то совсем юной девушкой, то суровой и зрелой матроной. Рисунки Тюнину настолько понравились, что он вознамерился их купить. Но художник ни за что не хотел их продавать, говоря, что это и не рисунки вовсе, а письма, правда, не отправляемые. Настоящих писем он, к сожалению, писать не умеет. Впоследствии и эти рисунки исчезли с искусствоведческого горизонта.

В конце XX столетия один из портретов кисти Ростислава Казина появился на стене частной питерской фирмы по продаже имущества. На аукционе, где он был приобретен, он значился как «Портрет неизвестной в лиловом». Но, странное дело, люди, вообще мало чувствительные к искусству, все же поняли неуместность этого портрета — женщины с круглым, чуть наивным сияющим лицом, бросающей на зрителя доверчивый взгляд, — среди обстановки фирмы, ее посетителей, беспрерывных звонков, деловых разговоров. Портрет был весь любовь, а тут шла речь о вещах, от любви бесконечно далеких. Портрет сняли. Специалистам известно, что он всплыл на знаменитом лондонском аукционе и был за бешеные деньги, явно превышающие скромный уровень малоизвестного петербургского живописца, закончившего свои дни в Италии, приобретен анонимным коллекционером. С тех пор портрета никто не видел.

Женская натура

Григорий Андреевич Травкин, приехав с женой и дочерью в небольшую свою деревеньку, решил не тратить прекрасного летнего времени даром, а позаниматься живописью. Дома, в Петербурге, не хватало на нее сил — приходилось служить в скучнейшем департаменте казенного имущества. Но в душе Григорий Андреевич оставался художником, хотя систематического образования по этой части не получил. В юности он много копировал, бегал на уроки к Ивану Макарычу, самоучке-иконописцу, который для денег писал портреты местных питерских купцов, а в особенности купцовых жен и дочек. Макарыч Григория «одобрял» — пожалуй, в этом и состоял смысл учения. Даже самые ранние живописные безделки Травкина были не похожи на Макарычевы портреты. Но Макарычу это и нравилось.

Потом Григорий Андреевич посещал приватным образом занятия в Академии художеств. Испрашивал у президента Академии Оленина специального на то разрешения. Чаще всего ходил в натурный класс, где ставились для писания всевозможные античные гипсы, а порой и мужская обнаженная натура. Однажды преподаватель — седой, бородатый, грозного вида академик, — подойдя к Травкину, постоял минуты две возле его этюда с натурщика и проговорил отрывисто, как пролаял: «Верно схвачено движение. Браво».

После этого Григория Андреевича зауважали. Учащиеся Академии все и на вид, и по существу были гораздо его младше. Но был он такой робкий, так тушевался перед теми, кто учился на «законных основаниях», а не как он — с оглядкой и урывками, — что никто его не замечал и не принимал всерьез.

А тут его похвалил гроза всех учившихся в Академии живописцев — сам Квасин! Григорий Андреевич обрадовался и на радостях написал маслом небольшую картинку — девочка завязывает башмак, а из-за приоткрытых дверей за ней наблюдает не то улан, не то гусар. Картину он писал, радуясь всем сердцем, что он не в департаменте, что девочка похожа на дочку Машу, а улану или гусару (мундир был написан неотчетливо), должно быть, жизнь улыбается. Картинку он с трепетом принес в Академию и показал Квасину. Тот насупил седые брови, побагровел и сказал, что, пожалуй, представит Травкина с этой картиной на ближайшей Академической выставке. Правда, чересчур Травкин прыток — движение движением, но нельзя забывать и о классической законченности. У Травкина же почти сумбур. А вот цвет — восхитителен. Глаз цепкий. Пусть ходит на занятия и пишет еще.