Вера Богданова – Царствие мне небесное (страница 2)
Что слышала перед смертью бабушка Анна? Лай собак за окном? Смех детей в детском саду напротив? Шум ветра? Звук телевизора? Голос отца?
В мытищинский морг я еду одна. Там мне выдают список документов на погребение, велят оформлять быстрее. Попутно сотрудница морга звонит кому-то, и к нам присоединяется еще одна женщина – из похоронного агентства. Она предлагает сделать все «под ключ», как дом или пластиковые окна. Она тоже выдает мне список – какая нужна одежда, какой внести аванс.
Я смотрю на часы на стене – я даже успеваю получить одну выписку сегодня, я знаю, как добраться в тот конец Мытищ. Я сажусь в автобус. Снаружи начинается дождь, и окна постепенно запотевают.
Звонит Светлана – соседка, которую мы недавно попросили нам помочь за небольшую плату, она сидит со Львом два раза в неделю по нескольку часов. Первое, что я слышу, когда отвечаю на звонок, – это Лёвин протяжный плач. Когда я уезжала, у него была небольшая температура.
У Лёвы тридцать девять и пять, говорит Светлана. Он жалуется, что болит голова, не может встать. Вдруг менингит? Что делать?
Надо вызывать скорую, понимаю я. Та наверняка увезет нас с Лёвой в больницу. Глупо, что в этот момент я думаю еще и о документах и похоронах. Я будто пытаюсь удержать в ладонях горсть риса, но зерна проваливаются между пальцев и падают на землю.
Я звоню мужу.
Ты сможешь сейчас приехать домой? Я в Подмосковье.
Муж не может, у него работа, он предлагает вызвать врача на дом. Зачем сразу скорая?
Я вспоминаю отца и бабушку Анну.
Хорошо, разберусь сама, я отвечаю и звоню Светлане, сообщаю, что еду. Пересаживаюсь из одного автобуса в другой, который везёт меня в Москву. В Москве пересаживаюсь в маршрутку от станции «Медведково» до станции «Лианозово». На станции «Лианозово» перехожу пути и снова забираюсь в маршрутку. Дождь перерастает в ливень, смывает последние листья с деревьев, лупит по машинам, по асфальту, по мне, взбивает пузыри на лужах. Я перепрыгиваю потоки воды, пробегаю переход на мигающий зеленый – тропически яркий в наступающих предзимних сумерках. Папка с документами у меня в руках отсырела.
Лёва и правда горит и действительно не может поднять голову, когда лежит на спине. Он только обессиленно хнычет, и я глажу его по вспотевшей голове.
В дверь звонят, но это не скорая, а муж. Начальник отпустил его домой, узнав, что у жены умерла бабушка, а у сына лихорадка. Ты чего сидишь, езжай, сказал он. Теперь муж неловко мнется у кровати. Не знаю, что смущает его больше: то, что пришлось посвятить начальника в семейные дела, или собственная бесполезность. Он не может подойти ко мне и обнять – такое проявление чувств у нас не принято даже наедине. Он не может помочь сыну – никто из нас не может. Уверена, что он хотел бы, он хороший отец.
Я сижу и смотрю в стену, мне кажется, что я могу только дышать и медленно моргать. Внутри я каменная и немая. Светлана уходит, я слышу, как муж благодарит ее за помощь и шуршат купюры.
Работники скорой задают мало вопросов и решают нас госпитализировать. Я собираю резиновые тапочки, трусы, халат, полотенце, принадлежности для ванной. Такой же набор собираю для Лёвы, вынимаю из папки отсыревшие бабушкины документы, кладу в нее наши, мы грузимся в кузов газели. Лев лежит на каталке, я сижу на сиденье рядом – еду боком, так же как в маршрутках час назад.
Моя миссия – держать ребенка, когда ему делают уколы. Лёве уколы не нравятся, и я его очень понимаю, но все равно обхватываю его руками и ногами, не давая дергаться и навредить себе. Через два дня при звуке открывающейся двери бокса Лёва начинает прятаться под кровать. Мне приходится его выманивать, и от этого я чувствую себя предателем.
Еще одна моя миссия – кормить Льва и себя. Еду нам просовывают на подносе через окошко. В первый день Лёве невкусно, он отказывается. В меня еда не лезет, но потом голод берет свое, и мы уже не выбираем, сметаем все, что приносят, даже утреннюю кашу.
Бокс в инфекционке размером три на три, выходить нельзя. Лёве скучно, меня же развлекают звонками из морга. «Вы когда заберете тело бабушки? У нас каждый день просрочки платный». Я обещаю забрать тело поскорее. Я не уточняю, имеют ли они на это право – брать деньги за «просрочку». Наверное, имеют. Они как будто говорят об испорченном мясе, которое лежит на складе. Возможно, в Мытищах слишком часто умирают и морги переполнены.
Во время обхода я спрашиваю у врача, могу ли я оставить в больнице вместо себя кого-либо из родственников. По ее реакции я понимаю, что это нежелательно. У вас так много дел, мамочка? У вас ребенок болен.
Да, отвечаю я, представляете. Мне срочно нужно в морг.
В коридоре приглушают свет. Лев засыпает. Я смотрюсь в овальное зеркало над умывальником. В палате желтые стены, желтый неяркий свет от единственной лампы над кроватью, и мое лицо тоже желтое, с серыми тенями под глазами.
Я пишу мужу и родственникам, прошу помочь с похоронами. Я не люблю просить и злюсь от того, что меня вынуждают это делать. Камень внутри меня наконец раскалывается, и теперь я в ярости.
Я люблю ярость. Она помогает мне собраться и стать настоящей собой.
2
В 2022 году, после публикации «Сезона отравленных плодов», со мной связался аспирант Ягеллонского университета в Кракове. Он занимался изучением современной русской литературы. Я исследую образ дачи в русской прозе, сообщил он в письме, и хочу рассказать о вашей книге. Дача – один из главных образов вашего романа. Почему так?
Вроде бы ответ здесь очевиден, но сформулировать,
Почему дача важна? И что это вообще такое?
Допустим, для старшего поколения это зачастую не коттедж, а просто деревенский дом, в котором жили отцы и деды. Урбанизация опустошила сельскую местность, оставив избы и участки не для жизни, но лишь для загородного отдыха в теплое время года. Это семейное гнездо, теперь покинутое и покосившееся, в котором вечно что-то выходит из строя, на которое вечно нет денег. И средств, чтобы построить нормальный дом, тоже не хватает – да и зачем он нужен, когда отдыхаешь в нем от силы месяц в году? Непозволительная роскошь. Впрочем, владение садом, да и вообще доступ к земле всегда были роскошью.
Многие делают из своих участков огороды, выращивая на них все, что может вырасти: от картошки, моркови и петрушки до вишни, смородины и тыквы – в зависимости от региона России. Особенно это пригодилось в 90-е, когда многие лишились работы и семьям в буквальном смысле нечего было есть. Дачи нас кормили. Я помню небольшие огороды на пустыре перед пятиэтажкой моей двоюродной сестры. Совсем небольшие и плотно примыкающие друг к другу, как кладбищенские участки, эти стихийные наделы уходили, как мне казалось, до горизонта, под высоковольтные линии у МКАДа. Жители окрестных домов ходили туда по выходным: копали грядки и жарили шашлыки. Официально эта земля им не принадлежала, и теперь она застроена высотками, покрыта скорлупой асфальта, занята машинами.
Насколько я могу судить, поколению моих родителей – скажем, людям с 1955 по 1975 год рождения – садоводство удается не очень хорошо. Им будто не хватает терпения на обязательные огородные ритуалы. Это поколение больших городов, они уже не копаются на грядках и не сажают яблони без необходимости. Для них, как и для нас, более младшего поколения – людей с 1975 по 1995 год рождения, дача – это место отдыха. Бабушки и дедушки забирали нас на лето или выходные в теплое время года, поэтому у многих дача в первую очередь ассоциируется с ними. Это заметно по отклику на «Сезон отравленных плодов» – в восьмидесяти процентах отзывов звучало: «Да, и у меня было так же, я помню эти яблони, этот огород, я помню бабушку и детство с поездками на велосипедах», хотя очевидно, что огороды, велосипеды и бабушки у всех были разные. Еще мы, миллениалы постарше, помогали бороться с колорадскими жуками – не все растворы спасали, и вредителей приходилось собирать с картофельных кустов вручную, засовывать их в пластиковые бутылки, по одному, отчего пальцы становились желтыми и резко пахли.
1968 год
Мы занимаемся садоводством только в качестве хобби – в сезон овощи и фрукты дешевле купить в магазине, чем вырастить самому. Те, у кого есть маленькие дети, проводят на даче выходные – в пятницу вечером после работы едут туда, в воскресенье вечером обратно в город, собирая огромные пробки на дорогах. Отдых – спокойный и семейный, без алкоголя и громкой музыки ночью – снова актуален.
Но, мне кажется, для нас, младшего поколения, дача стала чем-то неизмеримо большим, чем отдых, возможность вырастить овощи и фрукты или вывезти детей из города. Многие тоскуют по давно проданным участкам, покупают землю примерно в тех же краях, строят новые современные дома на месте изб, вкладывая большие суммы, – все это слишком затратно и неудобно для простого «отдыха». Я думаю, мы снова и снова едем туда, где наши бабушки укрывали нас отсыревшими за зиму одеялами, где мы собирали яблоки и купались в реке. Мы едем в деревни, похожие на те места из детства, снова и снова пытаясь вернуться в ту безопасность и то счастье, откуда нас когда-то исключили, как из райского сада. Возможно, всю нашу жизнь мы держимся на топливе детских воспоминаний.