Вера Богданова – История одного побега (страница 2)

– А ему можно доверять?

– Дедуле-то? – мама высморкалась, повернулась ко мне и, наконец, улыбнулась. – Ему точно можно. Он же – свой. Уверена, он нам обрадуется! Ну ладно, дорога долгая, я, пожалуй, вздремну. – Вскоре она уже спала на моем плече. Мокрая салфетка выпала из ее руки, но я не стал поднимать: пусть лучше мама спит, чем плачет.

Я не понял, обрадовался нам Дедуля или нет. Он посмотрел на маму, на наш багаж, на меня, топтавшегося позади мамы, вздохнул и сказал: «Вот такие вот, значит, дела». И пошел ставить чайник. Мама обернулась и сказала, что он обрадовался, просто немного растерялся. И решительно потащила нас, меня и чемодан, в дом, вслед за Дедулей.

У Дедули мне понравилось: жил он недалеко от моря, а еще у него был гараж. Машины, правда, там не было, зато обнаружилось много замечательных старых вещей: ржавый велосипед, рогатая печатная машинка, у которой не хватало клавиш Е и С, приемник из дерева, который работал, только если его вынести на улицу, даже часы с кукушкой. Вернее, без кукушки, но с домиком для кукушки.

В общем, много было в том гараже всяких занимательных штуковин. Я мог часами их трогать и рассматривать, сам или с Дедулей. Он даже предложил вместе починить велосипед, чтобы я на нем катался.

Какие-то старые вещи Дедуля ремонтировал и отвозил продавать на «барахолку», а какие-то, наоборот, приносил домой, и мы придумывали, как их исправить.

Иногда маме становилось плохо, и ей опять приходилось колоть лекарство. Дедуле это совсем не нравилось, он сердился и говорил, чтобы она «прекращала это дело», но мама его не слушалась. Видимо, ей было слишком больно. Да и вообще, сложной она была натурой, Дедуле такую не понять.

Однажды мама объявила нам с Дедулей, что ей надо уехать, «чтобы устроить личную жизнь». А как только она ее устроит, сразу за мной вернется. Дедуля сделался очень сердитый на маму и сказал, что она не имеет права так поступать, ведь он уже совсем дряхлый и один со мной не справится. А еще, что «по уму» надо бы меня определить в «специальное заведение». 

Тогда мама заплакала и начала просить ее отпустить, говорила, что у нее на отца вся надежда, и другого «такого шанса» у нее не будет. И что специальные заведения – для агрессивных и идиотов, а я не агрессивный и не идиот. Поэтому лучше я буду жить с Дедулей и ходить в обычную школу. И он, как ее отец, просто обязан нам помочь. Потом она вдруг бросилась к нему на шею, не дожидаясь ответа, и стала его целовать. Дедуля стоял, смотрел на меня через мамино плечо и ничего не говорил.

На следующий день мама уехала.

Я продолжил помогать Дедуле в гараже, а еще меня он меня «пристроил» в новую школу. Я было расстроился, но там меня совсем не обижали, потому что в моем классе была одна мелюзга. Да и на уроках я уже не боялся выглядеть совсем глупым, ведь многое из того, что мы проходили, оказалось мне знакомым по предыдущей школе.

Про «специальное заведение» Дедуля вспоминал все реже, только когда сердился. Про маму он мне сказал, что она хоть и «непутевая», новая любовь может ее вылечить, поэтому она уехала ее искать. И мне оставалось только ждать.

Мы ездили вместе с Дедулей на барахолку, где оказалось почти так же интересно, как на ярмарке, куда мы ходили с мамой. Там тоже продавали сладости, правда, не было аттракционов. Зато у нас был свой столик, где Дедуля бережно раскладывал починенные и начищенные вещицы. У столика останавливались люди, разглядывали все эти прекрасные предметы, брали в руки, вертели так и сяк и показывали друг другу. Про каждую из них Дедуля рассказывал удивительные истории, и люди «ахали» и «охали», и уносили наши вещицы с собой, очень довольные. Отдав Дедуле взамен свои деньги.

Бывало, кто-то начинал торговаться. Дедуля в ответ тоже торговался, но без особого желания. Он бы вообще не стал этого делать, если бы не был румыном. «А румын, – вздыхая, говорил Дедуля, – торговаться должен уметь и любить». А он – умел. Поэтому из схватки с ним редко кто выходил победителем. Ну, сами виноваты.

Когда возле нас останавливалось много людей, и каждый что-то покупал, Дедуля радовался хорошему дню, у него блестели глаза, и он трепал меня по затылку, а по дороге домой даже напевал:

Из края в край вперед иду,

Малой всегда со мно-ою,

Под вечер кров себе найду,

Малой всегда со мно-ою.

Подайте грошик нам, друзья,

Малой всегда со мно-ою.

Обедать, право, должен я,

И мой Малой со мно-ою.

Песню эту написал великий композитор, который был совсем-совсем глухой. Писал он, ясное дело, не про меня, а про какого-то сурка. Я не знал, чему больше удивляться: что глухой может писать песни, или что великому композитору приходилось попрошайничать.

Эту и многие другие необыкновенные истории мне рассказывал Дедуля, я обожал их слушать и, как мог, запоминал.

В один такой удачный день Дедуля, пересчитав вырученные деньги, сказал: «Ну что, Малой, пойдем-ка теперь отметим это дело в приличном заведении!» Я разволновался: вдруг окажется, что моя мама теперь работает именно в этом приличном заведении? Так мы впервые пошли в Таверну.

Мамы там не было. Заведение было набито людьми, они болтали на разные лады, ели и смеялись, и пахло там хорошо, по-домашнему. Хозяева очень тепло встретили Дедулю, поздоровались по-румынски и по очереди его обняли. Я даже решил поначалу, что они какие-нибудь наши родственники. Но Дедуля потом сказал, что они не родственники, а просто очень хорошие люди, и я страшно загордился от того, что ему рады такие хорошие люди.

У Хозяина Таверны волосы были длинные, почти до плеч, густые и вьющиеся. Черные, как уголь, а на висках с проседью. А глаза – голубые. Может, поэтому он мне сразу показался похожим на одного благородного короля из книжки, которую мне читала мама.

Рукопожатие у него было точно королевское: крепкое и ободряющее. Когда он улыбался, из его глаз как будто бы голубой свет шел, и по загорелому лицу разбегались добрые морщинки. Мне сразу захотелось тоже с ним дружить! Жаль, что посторонним доверять нельзя…

Хозяйка, его жена, была моложе, тоненькая, как девочка, смуглая, с длинными темными волосами и изящными ручками. И я подумал, что она тоже из одной знакомой мне сказки. Кажется, это была книжка про эльфов и таинственных лесных духов. И мне даже показалось, что она должна уметь летать. Или разбирать голоса деревьев, или ручьев. Я смутился. Очень она была красивая.

– Это Малой, внучок мой, – представил меня Дедуля. – Поживет со мной, пока дочка в отъезде. Неразговорчивый он, правда…

– Надо же, какой большущий, прямо великан! – Хозяйка меня приобняла, повела к столику, усадила и спросила, что я люблю. Пока я собирался с мыслями, Хозяин присел за наш столик с двумя кружками пива, для себя и для Дедули. Не дождавшись от меня ответа, Хозяйка сказала, что попробует угадать, и исчезла в кухне, откуда вернулась с тарелками всякой всячины. Пока я ел всю эту удивительно вкусную еду, Дедуля оживленно болтал с Хозяином. Чувствовалось, что на душе у него хорошо и тепло.

Я наелся от пуза и немного осоловел. Но Дедуля явно никуда не спешил, и я стал смотреть вокруг. Люди приходили и уходили, расхваливали еду, и для всех у Хозяйки находились и доброе слово, и улыбка. Я смотрел, как она проворно скользит от столика к столику, смеется шуткам посетителей, как подносит тонкую руку ко рту, когда чему-то удивляется. Рот у нее был тоже красивый: губы такие пухлые и яркие, как будто она только что вишен поела. И я подумал, что, наверное, все в нее влюбляются. От этого мне опять стало неловко, и я решил на нее поменьше глазеть. И стал смотреть на Хозяина.

Он то внимательно слушал Дедулю, задумчиво кивая, то говорил какие-то умные вещи, и тогда Дедуля щелкал пальцами и вскрикивал: «Точно!» или «Во-о-от!». Когда Хозяин тянулся за своей кружкой, чтобы сделать очередной глоток, мышцы на его загорелой руке бугрились, и я думал, что он, наверняка, жуть какой сильный, хоть и добрый. Как и полагается благородному королю.

Опершись подбородком на руку, я смотрел на него не отрываясь и пытался прислушиваться к тому, что он говорит, но не все понимал. Румынский я хорошо понимал, мы с мамой говорили на нем дома, но «экономические перспективы» и «политическая конъюнктура» растворялись в воздухе, не вызывая у меня никаких образов. Я испытал очередной прилив уважения к Дедуле, который, судя по его бурной реакции, смысл точно улавливал.

Иногда Хозяин переводил взгляд на меня и подмигивал, что мне очень льстило и смущало одновременно. Но что бы он ни делал, он то и дело отыскивал взглядом Хозяйку, и тогда глаза его теплели еще больше. Казалось, будто бы ему хотелось ее погладить, приласкать. Хозяйка вроде и не смотрела вовсе в его сторону, но по тому, как она улыбалась своим мыслям, протирая стакан за баром, или как заправляла волосы за ухо, наклонившись над очередным столиком, было видно, что она знает, что Хозяин на нее смотрит. Мне показалось даже, что они здесь одни, в этой Таверне, хотя вокруг полно людей. Тогда я окончательно застеснялся и перестал за ними подглядывать.

За окном стало темнеть, народ начал расходиться. Нос у Дедули покраснел, а голос делался все громче и громче. Есть я уже не мог, и меня все больше клонило в сон. Дедуля спохватился и засобирался домой, но, когда он встал, его пошатывало, и Хозяин сказал, что подвезет нас до дома. Хозяйка вынесла нам с собой гостинцы в промасленном пакете и напоследок тепло меня приобняла и потрепала по голове. Я не удержался и тоже ее немного обнял в ответ, и вдруг у меня в груди что-то заворочалось, и я понял, что не хочу отсюда уходить.