Вера Авалиани – Люболь. Книги 1-4 (страница 64)
– Скажи, Софии, а какие стихи ты написала после своей первой брачной ночи?
– Не стихи, а, скорее, басню.
– Басню?! – изумился Клод.
– Да, про невинного агнца.
Читать Соня вслух ее не стала, потому что пора было уже готовиться на выход из самолета. Но стоя возле спуска на трап, она внезапно вспомнила, как после того, как ее лишили девственности при помощи розочки из бутылки, как на ее глазах зарезали первого любовника, к которому послал ее муж в первую брачную ночь, душа и тело ее будто оледенели. Ведь и ее новоявленный супруг тоже пытался зарезать, как он говорил, в порыве ревности. Но в ревность она не верила – его душа боролась между желанием убрать свидетеля и иметь алиби своей кастрации в виде жены.
Полуобморочное от страха и боли состояние, длившееся несколько недель, закончилось тогда для Сони слезами и странными строками на коробке для салфеток:
Тогда Соня стала бояться своей способности формулировать. Вдруг она выдумывает свое будущее в стихах? Впрочем, конец предсказуем. Всегда все будущее постепенно или внезапно становится прошлым.
Небольшое расстояние в аэропорту Сиднея пассажирам пришлось пройти до здания по открытому пространству – не оказалось свободных рукавов. И Софье очень понравилось, как горячий ветер словно обнял ее и подталкивал в спину. Рядом шел счастливый Клод и втягивал в нос знакомые запахи родины. Соне стало жаль и его тоже, ведь пройдет всего несколько дней и оба они окажутся на чужбине, никак не связанной с их биографиями.
После паспортного контроля, когда пасть с длинным языком транспортной ленты выплюнула все их чемоданы до одного, когда ими были навьючены три тележки, две из которых толкал Клод, а одну – Соня, супруги, наконец, вышли в зал прилета. Там их в первом ряду встречающих ждали родители Клода, и громче всех даже взрослых радостно вопил и заулюлюкал младенец на руках у холодноватой блондинки средних лет, которая уже махала им рукой. Значит, Фредди папу узнал!
Зато Соня сперва не узнала Роберту – мать Клода. На экране СКАЙПа она всегда была с растрепанными волосами и без макияжа. А на людях являла образчик староанглийской леди в легкой шляпке из соломки. Но сейчас она волновалась и глаза ее увлажнились.
Отец же Клода – так похожий на сына, только чуть более приземистый и крупный, издали шутливо изобразил падение в обморок при виде красавицы. И поэтому с ним Соня обнялась раньше, чем с новой свекровью и малышом. Но Клод шутливо вынул любимую из крепких объятий нового отца и переставил ближе к матери и сыну.
– Доченька, я уже учу русский, – со слезами в глазах сказала Роберта Соне по – русски.
– Моя покойная мама была деканом на факультете иностранного языка, так что английскому меня учили, как и русскому – с рождения, – обрадовала ее Роберта.
– Но тебе же захочется с кем-то поговорить на родном языке! – улыбнулась Роберта. И Соня ощутила от благодарности и чувства вины комок в горле: ведь это из-за компромата в ее прошлой жизни матери теперь придется жить вдали от сына, о чем она еще не знает. Она сделала вид, что пора трогаться в путь с тележкой. Впрочем, отец Клода ее отстранил и повез ее сам. Зато Роберта протянула ей малыша, который тянул ручки к новой маме.
Когда он обвил их вокруг шеи, Соня поняла, что она будет любить эту кроху сильнее, чем своих родных детей. Потому что он положил ей головку ухом на грудь и сказал: «тук-тук», имитируя удары сердца. Соня погладила его по спинке и боку. Ребенок пах чем-то таким, что она никогда еще не вдыхала. И счастье накатило, навалилось, облило ее с ног до головы.
Сидней понравился Софье своим убранством: бездна цветов на деревьях, всюду зеленые газоны. И пригород, куда свернули две машины (родители Клода в аэропорт приехали порознь, чтобы отдать машину Клода ему сразу: вещей-то молодые привезли с собой много) понравился ей не помпезной основательностью и аккуратностью.
Гортанно кричали странные птицы, не видимые в листве вековых эвкалиптов, белых и толстых, как тапы гигантского слона в «траве». Травой казались остальные деревья и кустарники. Вокруг самого дома по периметру густо цвели розовые шпалеры и всевозможные лианы. И над ними витали какие-то гигантские насекомые, поющий басом. Словом, заколдованным миром показался Соне этот дивный сад. «Нерегулярный» – под влиянием Англии. В нем не было лужаек, а всюду были группы немыслимо красивых цветов и даже злаков, серебрящихся у дорожки.
Дом родителей Клода поразил Соню его чудесным запахом. Если честно, то ее сверхъестественная чувствительность носа доставляла немало проблем. Она панически с детства боялась чужой вони. Дома у них пахло мастикой от паркета, старыми книгами. Поэтому застоявшийся запах борща и жареного лука, царивший в детском доме, был главной трудностью ее пребывания там. И еще запах пота с соседних кроватей в общих спальнях. Много было у них в интернате детей из неблагополучных семей, не приученных с малолетства мыться.
В квартире Павла до ее появления был запах табака. Но потом он бросил курить, поскольку на эту вонь у Софьи была сильнейшая аллергия. Он в глубине души боялся, что вызовет у Сони шок. И что потом? К нем опять начнут клеиться девицы. И когда он отвергнет очередную, это может пробудить у Иллариона снова подозрения. Так что Софья сама установила в пентхаусе запах скошенной травы, используя ароматизатор. И это во многом примирило Соню с новым местом жительства.
Так вот, в доме у Роберты и Роберта (так звали мать и отца) стоял запах того же ароматизатора воздуха!
Соня не знала, что Клод предупредил родителей о фобии Софии. И они разыскали в магазина тот же аромат, что стоял на полке в ванной в московской квартире. Роберт и Роберта были уверены, что итак у них в доме запах приятный. Но они понимали, что сами люди собственную ауру не могут унюхать, потому что привыкают к ней, она становится ассоциацией с нормой. И решили не рисковать.
Им нравилась невестка. И особенно то, что она уже была беременна. И, значит, малыша Фрэди могут оставить у них. Нет, препятствовать его воссоединения с отцом они не собирались, но намекали не раз, что будут не против, если им перепадет внук в объятия. Клод обещал расспросить мнение Софьи на этот счет. Но когда не без ревности Роберта отдала малыша на руки Соне, то сразу по озаренному изнутри лицу красавицы поняла, что она влюбилась с этого кроху, может быть, даже сильнее, чем в Клода.
Это и радовало, и не радовало прикипевшую к внуку бабушку. Ее Ангел поведал остальным коллегам о психологическом «раздрае», посетившем сердце Роберты. И теперь все четверо Хранителей предлагали варианты решения проблемы: как сделать так, чтобы малыш был физически доступен всем.
И предложили Ангелам Роберта и Роберты уговорить своих подопечных уехать вслед за детьми в другую страну, и поселить тайно в Австралии молодоженов под другой фамилией.
Ангел Роберта логично на это предложение ответил, что в обоих случаях бабушка с дедушкой приведут на хвосте слежку к Клоду и Софье.
Кроме того, надо было как-то избежать рассказа о том компромате, который заставит Соню скрываться. Свекор и свекровь уж точно будут настроены против нее: Жиз убедила их, что распущенные люди в браке не меняются.
– Пусть сейчас Клод увезет малыша с собой. А когда Соня родит – на пару лет отвезет его снова к бабушке и дедушке. А там, глядишь, и угроза минует. И все члены семьи смогут жить в Австралии.
Ангелы ударили друг друга по рукам. Им стало жаль, что так мало предстоит парить над таким красивым домом и садом.
Малыш заснул у Софьи на руках. Так что едва зайдя в дом, она шепотом спросила у новой свекрови, где его комната. И та показала на огромный диван в гостиной, чье мягкое огромное чрево с наружной стороны оказалось затянутый рыболовной сетью с мелкими ячейками. Получался этакий мягкий батуд или колыбелька за прибитой к высоким боковым спинкам сетью. Подушка, большая и белая, которая лежала на краю этого царского ложа, была быстро перемещена на центр, и на нее бабушка, с трудом отцепив ручонки от шеи Сони, уложила ребенка, не забыв перед этим снять сандалики. Тогда сеть отправилась, шурша, за спинку дивана, и ребенок оказался, словно пойманная золотая рыбка за плетеным ограждением. Укол ревности, очень и очень болезненный, который испытали друг к другу обе женщины, отразился на их лицах.
– Надеюсь, нашей всеобщей любви к этому мальчику хватит, чтобы он забыл материнскую ненависть.
– Я испытала сейчас ревность, – сдавленным голосом выдавила из себя правду Роберта, оглянувшись на мужа и сына, которые тихонько прошли на кухню и уже что-то ставили на стол из недр громадного холодильника, – Со мной этого не было никогда. Я была спокойной, разумной женой и вовсе не фанатичной матерью. Но Фреди… он стал для меня всем. Что делать?! – Она посмотрела на сноху с мольбой.