Венсан Равалек – Гимн шпане (страница 68)

Наркоманы побросали под скамейки море доз, легавые не обратили внимания; когда Виктор пошел предупредить старшего, я сказал, что побуду здесь, на всякий случай, и стал резво собирать добычу, к сожалению, он скоро возвратился и, увидев, что я ползаю на четвереньках по земле, закричал: это героин, ты нашел героин? Я уже спрятал пакетики в карман, поэтому с равнодушным видом ответил, что просто подобрал шприц, тут ведь дети бегают, не дай бог, Виктор явно не поверил и, когда появились остальные, рассказал им о происшествии, кидая на меня подозрительные взгляды. Один здоровенный тупица, которого я сразу невзлюбил, начал наезжать на меня, ты что, говорит, их знаешь, это твои дружки, тут подвалил шеф, на этот раз я обязан послать рапорт, это слишком серьезно, а я не собирался оправдываться — кроме Виктора, они все у меня с самого начала в печенках сидели, коротышка-мавританец скорчил презрительную рожу, мол, сами теперь видите, нет у него никакой тетки, его направили из Ассоциации помощи преступникам, как того, в прошлом году, какое легкомыслие — при такой безработице, когда порядочные люди прозябают, они отдают предпочтение всякому отребью. Все смотрели на меня с осуждением, даже Виктор; все, с меня хватит, ну, конечно, нет у меня тетки, заорал я, сегодня же позвоню ей, и она устроит тебе хорошую работу, козел, я побелел от ярости, жалкие людишки, вот вы кто, нет в вас размаха… только я собрался уходить, как явилась одна наркоманка, почему их уже выпустили — загадка, увидев, что ее имущество исчезло, она завыла, а-ааа, как будто с кошки живьем сдирали кожу, подонки, воры, сперли мой порошок, вы ничем не лучше легавых, гада, гады ползучие, смотрители выпали в осадок, разумеется, я знал, что они подумали, но сохранял хладнокровие и сказал: все, я звоню тете, мне это надоело, а сам пошел в туалет и принял неслабую дозу — отличный кокс, интересно, откуда у чувака такой товар? На следующий день я по-прежнему был под кайфом, но перед тем как отправиться в судебный контроль, занюхал еще дорожку, а потому в метро практически впал в эйфорию, эта маленькая шалость придала мне куражу и прекрасно сняла напряжение.

Малютка-контролерша ждала меня, сидя за столом, я немного опоздал, она предложила мне сесть и с недовольным видом нахмурила лоб.

Я был искренне рад ее видеть — глупо, конечно, но мне казалась, что она женщина участливая и всегда готова понять; я уже собирался рассказать ей о своем положении во всех подробностях и вместе с ней придумать альтернативу «Паркам и садам», но она вытаращилась на меня как дура, вы обманщик, молодой человек, вы нанесли мне оскорбление, у меня глаза на лоб полезли от изумления — простите, что вы сказали? — это уже была не мамуля, я сидел лицом к лицу не с женщиной, а с самим Правосудием, неумолимым Правосудием, над которым вздумал глумиться — да, ведь я принимаю наркотики, но этого мне было мало, я организовал трафик в парке Монсури, ответственная за участок с самого утра названивает президенту, требует моего увольнения, следователь тоже обо всем информирован, — я уставился на ее ноги под столом, обутые в ботиночки с опушкой, честное слово, я был в шоке, просто не знал, что на это ответить, поэтому сказал: понимаете, мадам, у меня проблемы с жильем, меня выгнали на улицу, я думал, она покачает головой и посочувствует, но не тут-то было, знаю, говорит, я звонила туда сегодня утром, трубку взял владелец, вы оставили дом в неописуемо грязном состоянии, да еще устроили пожар. Это было хуже, чем допрос; пожар, говорю, но я не виноват, случилось короткое замыкание, в ответ она покачала пальчиком, точно как мадам Сарла, когда я наврал про хозблок, наверное, они были родными сестрами или родственницами, та-та-та, молодой человек, мне надоели ваши россказни, вы не оправдали моего доверия; до этих пор я был только удивлен и озадачен, но когда она обвинила меня во лжи, при том что я пришел излить ей душу, готовый поделиться самыми интимными переживаниями, я просто взорвался, вскочил со стула и заорал: что ты сказала, старая кляча, да кто ты такая? — я кипел от гнева, — ты хоть представляешь, что мне пришлось вытерпеть из-за вашего президента, мать твою? — она аж замерла от страха, — я директор фирмы и не меньше других имею право на достойную работу, я не просился на должность Шута, — ее лицо медленно приобретало восковой оттенок, — а ты — старая шлюха, сказал я уже в дверях, и ботинки у тебя отстойные, небось все ноги пропотели.

Теперь я знал, что должен делать: сорвать где-то бабок и, главное, вернуть свою любимую, без Мари-Пьер я был лишь,тенью самого себя.

12

Стоял мороз, мы были в полной жопе. Ради экономии я переехал в другой отель, в районе Пернети. Ко мне вернулась Мари-Пьер, поездка за ней в Вель-де-Роз прошла с относительным успехом, конечно, Мириам не очень обрадовалась, что ее дочь опять сошлась со мной, но я появился в разгар их скандала с Жилем — он опять начал пить, и кафе, которое они открыли в сентябре, было на грани разорения. Мари-Пьер сама все решила, думаю, после Парижа, «Экстрамиль», кутежей, в которых она участвовала, жизнь в захолустье наводила на нее тоску.

— Ну, я пошел на работу, до вечера.

Она повернулась на другой бок. Хочешь, включу телевизор, спросил я, твой любимый шестой, но она пробурчала, что спит, и тогда я отправился в ночь, навстречу ледяному дыханию ветра; вот уже три дня она только и делала, что смотрела дебильные передачи и кому-то названивала, как в самом начале, в комнатушке у Северного вокзала, и мне все время приходила на ум басня про стрекозу и муравья: стрекоза целыми днями веселилась, а когда наступила зима, муравей ей сказал, мол, давай, дуреха, поди же попляши, так тебе и надо, но я-то вкалывал весь год, ради собственного успеха и развития фирмы, не то что стрекоза, а в результате снова очутился в убогой дыре, не лучше, чем у Саида, только теперь приходилось платить, плюс еще неприятности с законом и работа для умственно отсталых в центре Парижа, все это было несправедливо и, самое главное, невыносимо.

Мои объяснения выслушали в Центральном управлении, а через несколько дней — судья, контролерша подала рапорт, где во всех красках расписала, как антиобщественно я себя вел, и привела длинный список моих оскорблений, в силу чего судья пришел к заключению, что меня нужно отправить в камеру, пришлось честно рассказать ему, как было дело: поймите, я тоже человек, с чувством собственного достоинства, а эта женщина меня унижает, просто ноги об меня вытирает, разве это гуманно, уверен, у нее какие-то комплексы, господин судья, — да трахаться ей не с кем, старой сучке, — подумал я про себя, судья улыбнулся, хорошо, там видно будет, а пока оставайтесь на прежнем месте. Из Дворца Правосудия я вышел полный энергии — если уж чего захочу, меня никто не остановит! Это вопрос двух-трех месяцев, пока действует судебное постановление, заверил я Мари-Пьер, а потом мы уедем, я уже давно подумываю завести плантацию травки где-нибудь на Юге, поставить дело на широкую ногу — сдать поля в аренду местным недоумкам, нанять в помощники негра, чтобы следил за упаковкой, так что твое восемнадцатилетие будем отмечать не у китайца, а в «Ритце».

Но мечты мечтами, а отопление в отеле было плохое, на работу я ходил пешком, чтобы не тратить бензин, но самое ужасное — мы ни разу не занимались любовью, спали, почти не касаясь друг друга, разве что коленями и пальцами ног, как Тристан и Изольда: выпив любовный напиток, они лежали бок о бок, между ними меч, символ непорочности, — вот так же и мы, только, разумеется, без меча, хотя, если говорить начистоту, любовное зелье отнюдь не утратило своей силы, по крайней мере для меня. Ко всему прочему, нехватка денег становилась все ощутимее, с зарплатой за первый месяц в парке тянули и тянули, я измучился от ожидания, каждое утро названивал в бухгалтерию, и, конечно, то у них зависла компьютерная система, то вроде мои деньги ушли, а оказывалось, что нет, они ошиблись в реквизитах, я просто места себе не находил, администратор гостиницы считал, что у меня есть лишь один выход — продать машину, но я не мог на это пойти, и вот однажды вечером, зарплаты все не давали, Мари-Пьер предложила продать брошь ее тети. Знаешь, она ужасно дорогая, золотая, вся в драгоценных камнях. Поразмыслив, я согласился, мне было нужно немного наличных, чтобы купить сто граммов марокканской дряни, которую я рассчитывал впарить чувакам в отеле, однако и тут нас поджидал удар судьбы, страшное разочарование — все ювелиры вынесли один и тот же жестокий, но однозначный приговор: это не золото и уж точно не камешки, так, побрякушка; если это драгоценность, моя куколка, то я — Пол Ньюман. Мы вернулись в отель в подавленном настроении, мужик должен был принести порошок завтра к десяти, и вдруг Мари-Пьер выдает: я знаю, как раздобыть деньги, нет ничего проще.

Шляясь в ночи, я продрог до костей, мы дошл и аж до улицы Ренн, с нашими стекляшками нас как дураков отфутболивали в каждой лавке, мало того, что я совсем пал духом, у меня оставалось сто пятьдесят франков, всего сто пятьдесят, а козел в отеле требовал денег, я опаздывал с оплатой на полторы недели, но, несмотря на все это, нужно было ответить ей: нет, ни в коем случае, знаешь, бабки — моя забота, я — мужчина, добытчик… что ты имеешь в виду, вместо этого спросил я, она лежала под одеялом, глядя в потолок, оказалось, что Александр предлагал ей три штуки, если она пойдет с ним в клуб группового секса; после ее слов мое сердце чуть не выскочило вон, теперь его удары раздавались прямо в мозгу, бум, бум, очень интересно, я не против, меня бросило в жар, у тебя есть его телефон? — да, говорит она, ну что, тогда я звоню? Александр был дома, конечно, его предложение остается в силе, только я тоже должен пойти, он возьмет с собой свою подружку, так что будет полный комплект, две пары влюбленных… к черту, в конце концов, на мысе Кап-Даг было то же самое, уж во всяком случае, это выглядело поприличнее некоторых историй из ее дневника — уговаривать себя можно было до бесконечности, но, если называть вещи своими именами, я собирался положить свою девушку под другого, то есть превращался в сутенера. Перед уходом она решила принять душ, в номере не было горячей воды, и когда она натягивала платье, стуча зубами от холода, я почувствовал внезапное отвращение дело не в том, люблю ли я ее по-прежнему, просто была зима, а моя девушка, как проститутка, идет трахаться с этим боровом, видит бог, я этого не хотел. Она сказала, я готова, и мы пошли вниз, влюбленные, ха-ха.