Венсан Равалек – Гимн шпане (страница 22)

Перед тем как пригласить следующего, я взглянул на Мари-Пьер: ну, как он тебе?

— Конечно, опыт у него большой, но не наш человек.

Приятно было вновь убедиться, что мы мыслим в одном направлении.

Второе интервью прошло быстрее; неприятный оказался тип, к тому же у него на лице было написано, что он тряпка, тряпка и размазня. Раньше он торговал мебелью, и я тут же представил, как он стоит в своей униформе посреди салона где-то в дебрях загородного торгового центра, продавая кухни. Прожектор светил ему в затылок, отчего уши выглядели алыми. Мари-Пьер, должно быть, поняла, что дело гиблое, потому что постаралась быстро закруглиться.

— На меня от одного его вида напала жуткая зевота, — заметила она.

— Между прочим, у него на рубашке пятна, он к тому же нечистоплотен.

Племянник сантехника не появлялся, и я спросил, кто пойдет первым, Саид или Жиль.

— Валяй ты, — подмигнув мне, сказал Жилю Саид. — Я собираюсь поговорить с шефом по-свойски, боюсь, это надолго.

Жиль уселся напротив Мари-Пьер, я навел на него камеру, он старался держаться независимо, и в целом ему это удавалось, — похоже на съемки фильма, улыбнулся он; на вопросы Мари-Пьер Жиль отвечал односложно: да, нет, не знаю, но в то же время казался полностью уверенным в себе и выглядел предпочтительнее остальных. Мари-Пьер просмотрела его тесты, результаты были хорошие, выше среднего уровня.

— Почему ты не сделал последний тест?

Его рот скривился в ухмылке.

— Угадай, где мне предлагали такие вот тесты?

Жиль отсидел пять лет, долгий срок, но это была первичная отсидка, он отличался примерным поведением, ни с кем не собачился — не дурак, чтобы нарываться, и по истечении половины срока подал прошение о досрочном освобождении; у них не было причин ему отказывать, на воле его ждала работа, в общем, перспективы неплохие.

— И что? — спросила Мари-Пьер.

Его отправили к психологу, приятный такой малый, они беседовали долго, Жиль был начитан в области психоанализа, они, как говорится, общались на равных.

— Он меня просто по стенке размазал, — сказал Жиль.

По его тону я почувствовал, что он до сих пор переживает; тогда ему тоже показывали рисунки, и каждое толкование психолога вторило давнишним обвинениям прокурора, становясь непреодолимым препятствием к свободе. Например, на одном рисунке мужчина, охотник, целился из ружья в зайца; что делает этот человек? — спрашивал психолог. — Опишите рисунок. Как что, странный вопрос, он убивает зайца. А вот и нет, это был неверный ответ: мужчина не убивал зайца, он только целился, что не одно и то же.

— Он выставил меня полным дураком; но когда чувак с ружьем целится в зайца, то ведь хочет пристрелить его, так?

Ему отказали в досрочном освобождении.

— Из-за такой ерунды?

Мари-Пьер была возмущена.

— Да, представь себе, и если разобраться, все из-за этого теста, — спасибо, я в такие игры больше не играю.

Честно говоря, я очень хорошо его понимал.

Тут он достал из кармана таблетки и проглотил одну.

— Что это?

— «Экванил», их надо принимать строго по часам.

Мари-Пьер уставилась на него: что такое «Экванил»?

— Это лекарство, — объяснил я, — для алкоголиков.

Она спросила, есть ли у него резюме, он ответил, что нет, и вообще его биография, мол, банальна до боли, чего тут расписывать: игла, запой, а посередке клетка. Я рассмеялся, он тоже; не вижу ничего смешного, сказала Мари-Пьер. Конечно, смешного тут мало, просто забавно это у него вышло.

— Слушай, — начал он, — тебе нужен человек, которому можно смело доверить доставку; если ты возьмешь какого-нибудь пижона в костюме, вроде того, с Биржи, как думаешь, что он будет говорить? Вот вам товар, откуда — не знаю, абсолютно новый, без документов… клиенты платят налом, цена в три, а то и в пять раз ниже магазинной, — сам понимаешь, он не справится.

Жиль был прав на все сто. Меня смущало одно: алкоголь.

— Как насчет выпивки, ты в завязке?

Я не собирался брать на работу типа, от которого разит спиртным с самого утра.

— Взгляни на дело моими глазами: я вышел из тюряги, мне надо устроиться на работу, когда работа есть, все нормально, я держусь, а когда нет, как мне глушить тоску?

Раньше он продавал открытки и книги в пользу общества инвалидов. Многие завсегдатаи бара «У Мориса» промышляли тем же. Альтруисты-профессионалы наводняли Париж и его окрестности, чтобы оказать помощь обездоленным. Только представьте, каково это, целыми днями сидеть без движения, быть неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой, купите открытку и гордитесь, что сделали доброе дело. За открытками, естественно, в ход шли книги и журналы. Предъявлялось удостоверение. А вы как думали, мадам, мы состоим в общественной организации. Мы были трепачи экстракласса, могли задурить башку кому угодно, между прочим, вечером я отдавал все деньги, ничего не прикарманивал, не каждому это по зубам — в мороз, прямо на улице заставить раскошелиться какую-нибудь дамочку, ты не представляешь, какой это ценный опыт.

Но теперь мне нужна настоящая работа, сказал он, твоя контора для меня — единственный шанс вынырнуть на поверхность, попрошайничать ради убогих — это ж собачья жизнь, потому мы и глушим себя алкоголем; он даже обращался к ясновидящей, выходило, что все наладится, но, честно говоря, пока радоваться было нечему, а так бы не хотелось ставить крест на будущем.

— Ну, что скажешь, — спрашивает, — тебя смущает моя проблема?

— Еще бы.

Жиль кивнул: да, он меня прекрасно понимает, на моем месте он бы тоже, наверное, колебался, но можно установить ему испытательный срок, и если он запьет, мы вправе его тут же выгнать. Собственно, почему бы и нет?

— Не торопи меня, — ответил я, — у нас есть другие кандидаты, я тебе не отказываю, но не стоит слишком обольщаться, я должен подумать.

Он ушел, и его место занял Саид, прямо как в театральной пьесе: актеры появлялись и уходили со сцены, а мы слушали монологи. Саид сел, Мари-Пьер протянула мне его тесты, там была ошибка на ошибке. Что мне делать, прошептала она, его результаты ниже всякой критики.

— Задавайте свои вопросы, — сказал Саид, — я весь внимание, господин президент.

— Встань за камеру, — велел я Мари-Пьер, — я сам с ним побеседую.

Я сидел и рассматривал его писанину: как ты считаешь, Саид, хорошо ты справился или не очень? Он криво улыбнулся: думаешь, ты самый умный, думаешь, если будешь унижать друзей, это принесет тебе счастье, денег много заработаешь?

С его стороны это было глупо, он написал тесты плохо, и я ничего не мог с этим поделать.

— Я тут ни при чем, дело в тестах, Саид.

— Тесты! — он щелкнул языком. — Какие тесты! Я знал тебя, когда ты воровал бутылки в винном, а теперь кого ты из себя корчишь, президента Франции? Даже в полиции не устраивают таких экзаменов.

Ему не сиделось на месте; ладно, сказал я, пройди хотя бы собеседование, возьмем конкретную задачу: ты едешь к клиенту, выгружаешь товар, а он тебе не платит, твои действия? С ним одно было хорошо, я мог называть вещи своими именами. Он пожал плечами. Мужик зажал бабки, что, по-твоему, я должен делать? Ну, пойду к машине, достану свой ковбойский кнут и попытаюсь столковаться; если не поможет, вернусь за тобой, а уж вместе с моим братом мы ему быстро все втолкуем, и он заплатит, какие еще варианты?

Я молчал. Саид продолжал.

А как, интересно, поступил бы наш Президент Всего и Вся со своими продвинутыми приемчиками? Предложил бы ему пройти тест или расшаркался, мол, товар ваш, не беспокойтесь, накладную я сохраню на память? Он все больше распалялся, покраснел как рак: не понимаю, мы же всегда отлично ладили, даже с братом у меня бывали напряги, но с тобой никогда, так что нам мешает?

Продолжать не имело смысла: он даже не понимает, что я намерен развивать дело бешеными темпами; подкатывать к клиентам с кнутом — это годилось для старого кино, я не собирался тратить на него слова и время. Результаты тестов нулевые, реакция неадекватная, приговор обжалованию не подлежит.

— Ты нам не подходишь, Саид, ну никак.

Он немного помолчал и сказал: ты зарываешься, да, зарываешься, по-твоему, подминать под себя честных людей — обычное дело? Нет, попомни мои слова, может, ты и проберешься наверх, но в один прекрасный день пожалеешь, что предал своих друзей.

Выходя на улицу, он с грохотом хлопнул дверью; я вспомнил сцену, которую наблюдал в одном баре: девушка ушла, а парень закричал ей вслед, что она захлопнула дверь перед собственным носом! Племянник сантехника не подавал признаков жизни, мы подождали пять минут, потом собрали все бумаги и поднялись к себе в комнату.

— Ну, что будем делать? — спросила Мари-Пьер, — Дадим новое объявление?

Я не знал, что ответить, но, побыв целый день в шкуре экзаменатора, я по крайней мере уяснил одну вещь: нам нужен человек, несколько выходящий за общие рамки, сотрудник с Биржи — в этом Жиль был абсолютно прав — быстро превратится в головную боль.

Вторую половину дня я крутился, как белка в колесе: Моктар привлек к делу своего кузена, уж не знаю, каким образом, но эта парочка постоянно наращивала темпы сбыта фотоаппаратов, видаков и камер, они намного превышали мои ожидания в этом районе, да и он сам — с ног до головы в «Лакосте», темные очки, в зубах «Данхилл» — был прямо ходячей рекламой капитализму, не говоря уж о том, что он произвел фурор на Елисейских и привел мне одного чувака из боулинга на авеню Фош, так что я напрасно надеялся на свои запасы — такими темпами у меня очень скоро не останется товара.