Венедикт Март – Том 2. Склянка Тян-ши-нэ (страница 37)
В просторной юрте находился лишь старик Еода – Шумящий – бывший сосед семьи Амба по стойбищу. Шумящий сидел на корточках за порогом внутри юрты и сосал тонкую, в два локтя, китайскую металлическую трубку.
– Бачкафу[29], – приветствовал Амба старика.
Старик даже не поднял голову, а лишь закатил выцветшие глазки под белобрысый лоб, чтобы разглядеть вошедшего.
Затем медленно и кропотливо всыпал свежую щепотку зеленой табачной пыли в трубку, раскурил ее и, собрав пучки мельчайших морщинок вокруг прищуренных глаз и поверх носа, неторопливо и безразлично заговорил:
– Эээ, ты есть Амба – сын покойного корявого Сигакта-Овода и его покойной жены – шестипалой Тинхэ-Давящей-Вниз… Три весны тому назад ты покинул стойбище «Лисья прореха»…
Старик так же безразлично, неторопливо, в растяжку продолжал говорить обо всем, что касалось Амба и его рода… Слушая старика, можно было подумать, что он говорит сам с собой, испытывая свою старческую память.
Почтительность не позволила сразу же перебить Шумящего.
– «Покойный?» «Покойная?» – эти страшные слова относились к самому дорогому, родному и любимому, – к родителям Амба.
– Сигакта-Овод ушел в подземный мир сразу же после прошлогоднего очи-хэ уйлэори[30]… – продолжал Еода. – Крепкий был старик: вечером он плясал вместе со всеми однофамильцами, под звуки бубен и ямха[31]… А на другой день Тинхэ-Давящая Вниз – жена его полезла под одеяло к трупу и спала с мертвецом, по старинному обычаю нашему.
Еода выбил о борт нар прогоревшую пыль из трубки и опять заговорил вяло и безразлично:
– Тинхэ омыла тело Овода, обрядила его в «сопка каче» и «сабоота»[32], уложила в кедровый гроб и похоронила корявого Овода. Над могилой отца твоего мы закололи его любимую собаку – «Моржа»… Да я забыл сказать, – спохватился Еода: – в гроб к Оводу мы положили, кроме разной домашней утвари, царские бумажные деньги. Хоть теперь ничего нельзя купить на земле на эти деньги, все-таки может быть, в подземном царстве они еще в ходу и пригодятся покойнику…
– Через два месяца после похорон твоего отца Тинхэ пригласила родичей-однофамильцев на малые поминки; шаман отыскал блудную душу Сигакта-Овода и уложил ее в «фанью»[33]… Успокоилась Тинхэ, собрала свои пожитки, запрягла собак и по первопутку направилась на далекую реку – Уссури – к своим родичам-однофамильцам.
Старик насовал в трубку зеленой пыли табака, вдавил глубже пыль подушечкой большого пальца и продолжал свой рассказ:
– Этой весной охотники-соболевщики нашли мертвое тело твоей матери на проталине – она, старая женщина, замерзла в пути – (эта зима была на редкость сурова…) замерзла старая вместе со своими, старыми клячами собаками…
– Падем дэрэ-ди гру! – (счастливо сидеть!), – не своим голосом, глухо, точно поперхнувшись комом твердой пищи, с трудом прохрипел Амба.
– Падем энэхэна… (счастливого пути), – донесся безразличный голос Шумящего.
Амба, сквозь заросли багульника и колючего чертового дерева, бросился, задыхаясь, к берегу и навзничь упал на дно улемагды.
Собаки, окружившие лодку, усилили лай, заслышав вой, всхлыпывания и рыдания человека.
Собакам надоело безрезультатно крутиться и лаять возле улемагды Амба. К тому же на реке показалась большая выездная лодка, которая держала путь напрямик – к берегу.
Лодка была необычайна для этого глухого места: на ней не было видно весел. Пять человек пассажиров лежали в бездействии, в самых непринужденных позах на скамейках, на каких-то тюках и мешках; лишь один управлял лодкой, держась за руль. Все ясней и ясней раздавался равномерный стук мотора…
Амба по прежнему неподвижно лежал, уткнувшись лицом в дно улемагды. Даже тучи назойливого гнуса[34] казалось, не могли его сдвинуть с места.
Только, когда мотор остановился и лодка врезалась в берег рядом с улемагдою, Амба поднял голову.
Перед моторной лодкой шумно суетились шесть молодых гольдов, необычно наряженных в косоворотки, пиджаки, унты[35] и меховые штаны.
Молодые гольды, казалось не замечали Амбу и его улемагду. Но вдруг один из шестерых бросился вперед:
– Амба!
Амба быстро поднялся навстречу.
Это был Бямби-Боб – коренастый, худощавый, черноволосый парень. Его плоское, скуластое лицо, приплюснутый нос и узкие, косые, черные глаза были слишком знакомы и дороги Амба: с раннего детства Амба жил бок о бок с соседом Бямби-Бобом и был с ним в неразлучной дружбе. Боб заметно отличался от своих товарищей густой татуировкой: на лице между глаз, на переносице, на лбу, и на маленьких руках его синели точки крестообразных узоров.
Еще подростком Бямби-Боб дал изуродовать себя шаману, который вдоль и поперек проколол его смуглую кожу иголкою с продетой сквозь нее ниткой, намоченной в ягодном соке и в китайской туши…
– Бямби!
Молодые гольды неуклюже обхватили друг друга маленькими руками, топтались по вязкому песку и, казалось, что-то наплясывали, на радостях, вокруг улемагды.
Вскоре Амба узнал, что Боб с товарищами привез продукты и товары для впервые открывающегося кооператива в «Лисьей прорехе».
Узнал Амба, что Боб – один из первых гольдов вступил в комсомол и сейчас работает в Ивановском охотничье-рыбацком колхозе, в ста километрах от стойбища…
– Хочешь, Амба, мы и тебя возьмем в колхоз.
– Ах, Бямби, я еще не опомнился даже. Всего несколько часов назад я прибыл на родное стойбище. На месте, где был мой родной хаморан, я увидел эту большую чужую юрту… А в юрте я встретил лишь одного старого Еода-Шумящего, который поразил меня страшными новостями, – Амба всхлипывающе вздохнул: – я остался один… совсем, совсем одинок… один…
Бямби провел ладонью по лицу Амба:
– Я знаю о смерти твоих стариков, дружище… Тем более тебе нечего делать в «Лисьей прорехе», а колхозу нужны такие как ты, крепкие люди…
– Нет, Бямби, я не уйду из опустошенного гнезда… построю себе новый хаморан… Бямби, ведь здесь моя невеста, для которой я изъездил годы пути, чтобы добыть тори.
Товарищи Бямби не мешали встрече давнишних друзей; они дружно и скоро разгружали лодку, перетаскивали товары в большую фанзу на бугре к Еода.
– Только она одна осталась у меня на всем свете – невеста моя, с которой я посватан еще мальчиком 7-ми лет… А ей тогда было 5 лет… Ты должен знать ее: – это дочь Челока-Похлебки и Майла-Трудной… Зовут ее Джябжя-Змея.
– Джябжя? Амба! Да ведь Джябжя продана старому безносому шаману… На днях будет – дэрэ[36], на котором мы собираемся гулять…
Последних слов Амба не слышал. Он, как подстреленный, упал на песок и завыл, завыл нечеловеческим голосом.
Напрасно Бямби пытался утешить друга; касался рукой его лица, рук… Слова утешения не доходили.
Но вдруг Амба вскочил, стиснул до хруста руки Бямби и голосом, полным решимости, сказал:
– Никому не отдам Джябжу. Убью старого колдуна, а не отдам Джябжу… Джябжя будет моей…
– И мы тебе в этом поможем, – воскликнул Бямби-Боб и, точно спохватившись, добавил: – но только убивать никого не надо, даже эту собаку-шамана.
От Еода-Шумящего Амба узнал все, до мельчайших подробностей о том, что происходило в доме Челока-Похлебки.
Старик неторопливо, медленно, бесчувственно рассказал, что действительно в доме Челока-Похлебки уже все готово к последней свадебной церемонии – дэрэ.
Уже давно – в прошлом году прошел первый свадебный обряд – модэрку[37]. Как-то к Челоку в дымный дже[38] приехал на собаках старый шаман Фолдо-Дыра, привез пять бутылок спирта и, напоив всю родню Челоки, получил согласие отца – отдать Джябжя.
– Весело было на этом модэрку, – вспоминает Еода: – не было ни одного человека, который не вывалялся бы в собственной блевотине… Всех от мала до велика напоил богатый Фолдо-Дыра, у которого денег больше, чем блох на моих собаках…
Прошла и вторая часть свадебного обряда – токтолку[39]. Отец продал 17-ти-летнюю дочь 68-милетнему шаману за 20 червонцев деньгами, 2 чугунных котла, 2 китайских халата, 3 куска мануфактуры и 5 банок контрабандного спирта… И обряд токтолку был залит водкой.
– На токтолку было куда веселей, чем на модэрку, – добавляет Еода: – в однофамильцев (эмухала) нашего рода вошел дух войны и они набросились на однофамильцев жениха. В драке досталось и нашим и ихним… Но жениховы пострадали куда больше наших: одному выбили совсем глаз, – окривел; второму – два ребра, а третьему – скрутили ногу так, что он до сих пор хромает и ходит носками в разные стороны… О вышибленных зубах и побитых носах и говорить не приходится, – никто их не считал…
– Совсем недавно прошла 3-я часть свадьбы – сарин[40]. Старик жених и девушка-невеста, стоя на коленях и, схвативши друг друга правыми руками, одновременно выпили по рюмке водки. И за этим главнейшим обрядом – «дыра-очини», несколько дней кряду в доме Челока лилась водка. И снова все были пьяны.
– Ведь, во время сарина всех обносят вином без конца, и никто не имеет права отказаться от чарки. А водку пьют без всякой закуски, – так полагается по старому обычаю гольдов, – поясняет Еода. – Осталась последняя четвертая часть свадьбы – дэрэ – умыкание – мнимое похищение гямакты[41]. После этого обряда – Джябжя – должна стать женой шамана Фолдо…
– Вовремя ты приплыл, Амба, хоть и нежданно и негаданно: погуляешь, как отроду не гулял: не поскупится Фолда на водку, ведь у него денег больше, чем блох на моих собаках…