Венедикт Март – Том 2. Склянка Тян-ши-нэ (страница 22)
Выстрелы… Крики… Стон… Невероятная давка…
И Чон помнит остро лишь последний момент: что-то тяжелое опустилось на его голову, и вдруг перед глазами искаженное злобой лицо рябого юркого спутника…
И все потухло…
Очнулся старик в страшном полицейском чонно.
В бреду Чон не помнит, сколько дней и ночей он томился в человеческой гуще, среди стонов и криков обезумевших, истерзанных людей, в смраде и духоте человеческого пота и испражнений… Иногда чья-то товарищеская рука совала ему в запекшийся рот чашку чумизы или ломоть гаоляновой лепешки.
Однажды, когда сознание стало возвращаться к Чону, он услышал свое имя в маленькое отверстие кованой двери.
Полицейские пинками вывели старика из общей камеры и втолкнули в полное света помещение.
Освоились глаза после тьмы…
Возле столов у стен стояли связанные, окровавленные люди, лежали без памяти в лужах крови, висели, привешенные за два пальца к потолку…
Каким-то странным, неведомым инструментом (электричеством) пытали юношу-корейца.
В углу висел вниз головой человек со стеклянными, бессмысленными глазами, раздутым лицом, и палачи вливали в его ноздри горячую воду…
Редкие волосы заходили от ужаса на голове старика, – он попал в кабинет пыток.
Чона подвели к столу, за которым в ворохе бумаг рылся человек.
Старик остолбенел – это был юркий рябой кореец, его спутник.
– Чон Чу-чын, родом из Ян-Яна, разыскиваемый японской сыскной полицией, восставший против существующего государственного строя, член преступной тайной организации «Хваехой» – революционного «Союза огня». Последние годы проживал в Китае, в городе Кантоне. К похоронам императора И-вана ожидается с партией агитаторов в Сеуле…
Рябой остановился и злорадно взглянул на старика.
– Говори толком: кто прибыл с тобой из Кантона?
Чон заулыбался жалкой рабской улыбкой, помялся и робко вымолвил:
– Любезный господин, я действительно Чон Чу-чын, но родом не из Ян-Яна, а из Чжин-чу, откуда и прибыл… Это ошибка, любез…
Рябой вскочил и наотмашь ребром ладони ударил старика по лицу.
– Говори, разбойник, кто прибыл с тобой из Кантона, старая крыса?!
– Любезный господин… Я – Чон Чу-чын, родом… это ошибка… любез…
– Накалить железо!.. А пока – камышовых игл под ногти, чтобы вспомнил, откуда родом!.. – приказал рябой палачам.
Вторую неделю больной Чон в камере тюрьмы.
Он не помнит пыток чонно. Но на теле старика четко начертаны японские знаки… Вывернуты суставы, все тело в побоях, ожогах, ссадинах…
Вокруг Чона такие же изуродованные люди «Северного ветра», «Союза огня», «Небесного пути» и других революционных тайных организаций…
Как-то старик узнал от соседей, что его скоро освободят: его смешали с другим Чон Чу-чыном, ныне пойманным японцами.
И каждый раз, когда открывалась дверь, Чон ждал: вот-вот войдут тюремщики и отпустят его на волю… Тогда он уйдет навсегда в свою далекую мазанку – в Чжин-Чу, чтобы умереть на родной земле.
Последняя мечта Чона – встретить внука Як-су – рушилась.
Прошел уже месяц, и Чону объявили об ошибке палачей.
– Завтра ты будешь освобожден, старик! Твой однофамилец найден и уже распрощался с этой землей для действительного небесного пути, – сказал старший тюремщик, – а пока иди поработай за даровой хлеб…
И старика, как безопасного, случайного арестанта, повели на уборку в тюремный кабинет пыток.
Чон с ужасом вошел в страшное помещение. Ему дали воду и тряпку смывать с полов и стен кровь человечью…
А к вечеру старика повели во внутренний двор тюрьмы подмести его.
Чон бамбуковой метлой мел просторный тюремный двор, залитый сочным электрическим светом.
В углу копошились тюремщики с мешками.
Чон вздрогнул – в кожаном мешке, туго стянутом шнурами, билось живое существо.
Тюремщики подвесили на поперечную балку мешок, принесли воду и принялись обливать мешок водой.
Кожаные стенки мешка, облитые водой, стали быстро съеживаться, стягиваться, морщиниться, и из мешка слышался нечеловеческий сдавленный крик-хрип…
Вдруг в мешке смолкло.
– Привести его в сознание! – крикнул старший.
Тюремщики расшнуровали слегка мешок, и металлические палки с острыми наконечниками зашарили куда попало в теле жертвы.
Но в мешке было так же тихо.
– Вываливай прочь эту падаль! – опять скомандовал старший.
Как туша, выпало тело наземь и вдруг точно ожило на миг, и сквозь хрип вырвались крики:
– Мы-сы!.. Мы-сы!.. Мы-сы!..
Чои вздрогнул. Мы-сы – имя покойной жены его сына, матери Як-су.
И старик бросился в сторону крика.
Раздутое окровавленное тело, висящие клочья мяса, вырванный истекающий глаз, седые клочья волос – не скрыли незабвенных черт и шрамов на лбу и щеках Як-су, – Чон наконец встретил внука…
Старик без памяти грохнулся на бездыханное тело замученного революционера.
Утром чуть свет старика выгнали из тюрьмы.
Первая фигура, показавшаяся на безлюдной улице, был японский полисмен.
Подойдя к полисмену, Чон упал на колени к его ногам, заулыбался рабской жалкой улыбкой и, вынув из-за пазухи казенную бумагу, которую дали ему в тюрьме при освобождении, раболепно произнес:
– Любезный господин полицейский, разрешите вытереть стены и полы вашего мундира… на них много… очень мно-ого крови…
Чон Чу-чын потерял рассудок.
Красный плат китаянки*
У Тигровых ворот, на лобном месте площади третий день у позорного столба – китаянка Вы-и.
Третий день – чтобы весь народ видел позор страшной преступницы, атаманши (хуза-ту) шайки хунхузов.
Ноги замкнуты в деревянные колодки, на шее, на плечах, через голову, вдеты тоже тяжелые доски. Скрученные руки привязаны к столбу, на котором начертано:
«„Летучая мышь“,
бывшая швейка Вы-и,
хуза-ту (атаманша) шайки хунхузов,
жена казненного государственного преступника –
хунхуза Тян-ши-нэ.
После трех дней позорных смотрин всем народом