Венедикт Ерофеев – Муза должна быть медлительной (страница 3)

Надо отметить в июне 1983 года десятую годовщину моей творческой бездеятельности.

На католическое Рождество я был награжден обмороками. На православное Рождество – не лучше – физиологической, бессонной тревогой за свое сердце, прошу что-нибудь вроде корвалола.

Шуточки в больнице: «Курить я никогда не брошу, а вот пить – всегда буду».

Не могу быть образованным,

А хочу быть парализованным.

Декламация в 4-м отделении: «Ты не бойся, пьяница, Носа своего, Он ведь с нашим знаменем Цвета одного».

Приобрести себе за городом маленький дурдомик.

Почему заразительна тошнота и зевота, а вот кашель и чих – нет?

Сумеречно, безгрёзно, ровно, безрадостно.

Г〈алина〉 Нос〈ова〉[6] отрабатывает на меня барщину и вдобавок платит моему сыну оброк.

Меня еще спасает то, что каждый из них – один, а меня много.

Странный психический недуг в больнице 21–22 марта. Голова одновременно пустопорожна и тяжела. Оцепенение и нервозности. Беззаботно и крайне безрадостно.

Встань, Венечка, встань, пригоженький, к тебе смерть пришла, коньячка принесла.

Оказывается, в психиатрии есть такое понятие «агитационное состояние» у больного.

План не регенерации, не реанимации, а реконструкции.

Пусть по выходе мне предстоит трудоустройство, военкомат, диспансер – пусть, я на все готов.

В апреле в больнице интеллигентик-шизофреник спрашивает ни с того ни с сего: «Вениамин Вас., а трудно быть Богом?» – «Скверно, должно быть, хлопотно. А я тут-то при чем?» – «Как же! Вы для многих в России кумир».

Я такой безутешный счастливчик в кругу этих неунывающих страдалиц.

Моя трудовая деятельность неоднократно прерывалась аплодисментами.

Не хочу быть полезным, говорю я,

Хочу быть насущным.

С этих августовских дней начинает съедать меня неприкаянность – нечего положить на сердце, некуда преклонить голову, некуда и не с чем пойти. 8-го с утра почувствовал: совсем щемящий и один, и слеза приближается к мокрым местам.

Однако не унываю и мурлыкаю. И про себя (вместо майского «Он оглушен был шумом внутренней тревоги») – бальмонтовское «О сердце, как сердце болит!» и почти: «Душа моя скорбит смертельно».

Еще одно постановление Совета министров в ВЦСПС об усилении мер по укреплению дисциплины. Шучу по этому поводу: «Москва прежде звалась Бирюлево, теперь – Строгино».

А вернусь на бровях, на бровях, на бровях своих чернобровых!

И это желание выпить – вовсе не желание просто выпить, а то же желание к демократии. Заставить в себе говорить то, что по разным соображениям помалкивало, то есть позволить взглянуть на те вещи по-иному. Исподлобья или одухотворенно, не важно.

И вообще люблю совершать действия, несовместимые с моим статусом.

Меня спрашивают, почему я люблю цветы и птичек. Цветы я люблю за хорошие манеры, а птичек – за наклонность к моногамии.

Чем я занят в свободное время? Высеваю цветы, строю далеко идущие планы относительно АСЕАНА, муссирую миф о советской угрозе.

Я тучен душою. Мне нужны средства для похудания: ничегонеделание, сужение интересов и пр.

Вот что мне никогда не давалось – так это великодушие.

Я не гастроном, я эмпирик.

Вот так и живу. Докучаю Богу, людям и животным тварям.

Выхожу понемногу из состояния без вдохновенности.

Раздраженность крайняя, и закончились чернила, и остервенение, и не на чем выместить.

Все дело в окрыленности (между прочим).

Серб Александр на мой вопрос, много ли он смеялся при переводе [ «Москва – Петушки»], ответил: «Я больше плакал».

Ты становишься болтливым, Ер., как всякий немой[7]. Прекратить.

Пара изо рта у меня нету. В сущности, с 25 сентября я сколько угодно могу дышать на зеркальце. Не потемнеет. Но это не значит… etc.

Зеркальце – страшновато, но чепуха. А вот как я теперь буду (с) пива пену сдувать? 18 октября.

Вот еще что обнаружил 15 октября. Самый больной жест теперь для моей руки – жест поднесения ко рту стакана.

Я – сторонник труда безударного.

И уж конечно, никаких шуток с безмолвными звонками.

Если враг не издается – его уничтожают.

На занятиях логопедией с Р. 20 ноября четче всего получается «сука», «проблядь», «блядюга» и пр.

…собираю всю посуду. Никогда не сдавал на такую сумму – 13 рублей. 2 сухих. Ркацители, 2 сухих венгерского.

Хучь бы четыре часа подряд побить едыну.

И вообще, что значит «последнее слово». Мы живем в мире, где следует произносить слова так, будто они – последние. Остальные слова – не в счет.

Отчасти – да. Но весь я не свихнусь.

Молод еще господь со мной спорить-то.

Да, я пленный. Я пленник своих старых концепций.

Хочу быть самым мыльным из всех пузырей.

Плохой я вояка. Пойдет даже наш русский танк, а я под него брошусь, со связкою гранат или даже без связки.

Безвозвратно ушли в прошлое те времена, когда меня не существовало.

При таких образах жизни, при таких модусах вивенди – как бы мне к весне живота не решиться.

Я купил (7) рубашек

(жалко носить)

Хотел купить и 8-ю,

Но подумал: зачем?

Все равно в этом году умирать. И слеза с полкило.

Утром 24-го было 5–7 длительных звонков. Но я не подходил.

А – если б я подошел – постучал.

А в Париже бормотуха дешевле трамвайного билета, дешевле минеральной воды.

А знакомых больше, чем в Москве[8].

2 мая – Лето кончилось. Трагедия длится: ни в одном магазине нет ничего, кроме дорогих коньяков.