Венедикт Ерофеев – Безутешный счастливчик (страница 94)
4. Шостакович – 11-я.
5. Бетховен – 15-я соната.
6. Вила-Лобос. Все, кроме 1-го фортепианного концерта.
А вот у «рыжего попа» с огромным крючковатым носом, крохотного ростом, Антонио Вивальди, одних только инструментальных концертов 465, из них 221 – скрипичный.
Первая российская опера. Опера Дмитрия Ростовского «Ростовское действо», 1682 г. Спустя ровно 300 лет премьера в Московском камерном театре.
Поручик Ржевский: «Кстати, о музыке. Ебал твою Машку на рояле! Очччень склизкий инструмент!»
Первая манера композитора. Музыка партийная, слова народные. Потом – слава Господа Бога, музыка сфер (небесных).
Слова Лебедева-Кумача. Музыка Исаака Дунаевского.
Я хочу, чтобы инструменты в музыкантах были не видны, а еще лучше, чтоб и оркестранты были не видны и чтобы музыки никакой – вот это хорошо.
«А Давид и все сыны Израилевы играли пред Господом на всяких музыкальных орудиях из кипарисового дерева и на цитрах, и на псалтырях, и на систрах, и на тимпанах».
Самое лучшее из всего писанного Петром Ильичом все-таки куплеты мсье Трике.
Бизе терпеть не могу, жидяру.
Путаешь с Шарлем Гуно.
Все неграмотны. Зачем вцепились в 5-ю Бахиану. В.-Л., оставив в стороне остальные, лучшие.
Большевикам пришлась по душе ок. 1980 г. 3-я часть 5-й Бахианы. Ну и что же?
Веселенькое начало 1936 г. для Дм. Шостаковича. В январе («Правда»): Сумбур вместо музыки. В феврале (там же): Балетная фальшь. И в довершение ко всему – пишет 4-ю в это время.
Вехи Шостаковича после разгрома в 1936 г. и отказа его исполнять 4-ю.
1937 г. – 5-я.
1938 г. – 1-й квартет.
1939 г. – 6-я.
1940 г. – Наилучшее: фортепианный квинтет.
«Русский народ, говорят, очень музыкален» (Кюстин).
Он же о ямщицком пении при поездке из Петербурга в Москву. О «горестном речитативе без ритма».
«хватают за душу и наполняют ее невыразимой грустью»
Вот вам и ранняя фламандская музыка. Тыщу раз слышал имя: Иоганн Окенгейм (XV в.). Но не знал, что он автор музыки к тексту вагантов «Caudeamus igitur».
«Наши» музыку Бетховена называют почему-то невротической.
Чтение
Достоевский. «Самоубийство при потере идеи о бессмертии становится совершенно‹ю› и неизбежно‹ю› даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами».
Достоевский. «Боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней» (Свидригайлов).
«В сознании о смерти и в ощущении присутствия смерти всегда для Раскольникова было что-то тяжелое и мистически-ужасное с самого детства».
«Думаешь ли ты когда-нибудь об этом мраке? Ах, как я боюсь смерти!» (Лиза, сестра Подростка).
«Я умру, очень скоро умру, но я боюсь, боюсь умирать!» (Лиза в «Бесах»).
Достоевский. Еще о смерти.
«Я не могу быть счастлив, даже и при самом высшем и непосредственном счастьи любви к ближнему и любви ко мне человечества. Знаю, что завтра же все это будет уничтожено: и я, и все счастье это, и вся любовь, все человечество – обратимся в ничто, в прежний хаос. А под таким условием я ни за что не могу принять никакого счастья ‹…› просто потому, что не буду и не могу быть счастлив под условием грозящего завтра нуля. Это – чувство, это непосредственное чувство, я не могу побороть его» («Приговор» из «Дневника писателя» – письмо самоубийцы).
Шопенгауэр. Возражение Достоевскому.
«Никто не имеет действительного, живого убеждения в неизбежности своей смерти, ибо иначе не было бы большого различия между его настроением и настроением человека, приговоренного к смертной казни. Напротив, каждый хотя познает такую необходимость абстрактно и теоретически, но отлагает ее в сторону, как другие теоретические истины, которые, однако, на практике неприложимы, – нисколько не воспринимая их в свое живое сознание».
Вересаев. По тому же поводу и, как всегда, со своим неприятным, врачебным гуманизмом.
«Однако люди живут, творят жизнь. И проповедникам тлена стоит больших усилий заставить их очнуться на миг и вспомнить, что существует смерть, все делающая ничтожным, ненужным. В этой странной слепоте всего живущего по отношению к смерти заключается величайшее чудо жизни.
Прометей у Эсхила говорит: „Я смертным дал забвенье смерти“. И хор бессмертных в изумлении спрашивает: „Но как могли про смерть они забыть?“
Это бессмертным не понять. Не понять, что великая сила жизни делает живое существо неспособным внутренно чуять смерть. Только теоретически оно способно представить себе неизбежность смерти, чует же ее душою разве только в редкие отдельные мгновения.
Бессмертным этого не понять. Не понять этого и слишком смертным, – тем, кто посеял в духе своем смерть и разложение. Не понимают этого и герои Достоевского» («Живая жизнь»).
Ницше. Несколько показательных сентенций:
«Нужно быть очень сильным, чтобы жить, забывая, до какой степени это одно и то же: жить и быть несправедливым (и Ницше с тоской сознает наверняка, что в себе он такой силы не ощущает).
«К дьяволу статистику!»
«Серьезность, сей недвусмысленный признак немедленного обмена веществ».
«Чем превратнее суждение, тем оно нам необходимее».
«Я хочу муки, и такой тяжкой, какая только может выпасть на долю человека». (Крестная жизнь и смерть Иисуса из Назарета всегда были для него предметом благоговения и любви, примером, которому он добровольно последовал.)
«Если говорить о страданиях и воздержанности, то жизнь моя в последние годы ничем не уступает жизни аскетов прежних времен» (из письма).
«Место, занимаемое человеком на иерархической лестнице, определяется теми страданиями, которые он может вынести» (это совсем хорошо).
«Лишить себя всего, что почитаешь, лишить себя самой возможности что бы то ни было почитать…» – превосходно.
Уайльд. Страдалец и подвижник Ницше – и где-то в ногах у него маленький, холеный эстет Уайльд, со своим вычурным дендизмом; красивенький и нагленький салонный пророк, портящий кровь викторианским буржуа.
«Только пустые люди судят не по наружности».
«Как бы мы ни старались, мы не обнаружим ‹нрзб.› за видимостью вещей их реальную сущность. И весь ужас заключается в том, что вещи, должно быть, не обладают иной реальностью, кроме своей видимости».
«Не дайте совратить себя на стезю добродетели».
«Импульс, который мы пытаемся подавить, становится для нас чем-то вроде наваждения, и он отравляет нам жизнь… Единственный способ отделаться от искушения состоит в том, чтобы поддаться ему».
Последнее – особенно показательно; это мелкая наглость. И очень здраво, и в сущности, общераспространенное убеждение. И – «взрыв смеха в Сент-Джеймском театре».
Т. Манн. Главное заблуждение последователей Ф. Н. – врагов «достоевщины», ведущих свое начало от Фридриха, – «он решительно и, надо полагать, умышленно искажал существующее в этом мире реальное соотношение сил между инстинктом и интеллектом, изображая дело таким образом, что будто уже настали ужасные времена господства интеллекта и нужно, пока еще не поздно, спасать от него инстинкты. Однако в действительности, стоит нам только подумать, до какой степени у большинства людей интеллект, разум, чувство справедливости подчинены и задавлены волевыми импульсами, безотчетными побуждениями, корыстью, как мысль о преодолении интеллекта посредством инстинктов покажется нам абсурдной».
(И наверняка эта точка зрения была реакцией на философию XIX в., которую, особенно немецкую, захлестывал филистерски самодовольный рационализм.)
«Действительно, существовала ли когда-нибудь необходимость защищать жизнь против духа? Грозила ли когда-нибудь миру малейшая опасность погибнуть от избытка разума? Нет, не становиться под знамя инстинктов и силы… нет, нам, хотя бы из простого великодушия, следовало поддерживать и оберегать и без того чуть „теплящейся огонек разума, духа и справедливости“».
«Что до меня, то я не вижу ничего особенно сатанинского в мысли (она принадлежит старым мистикам, эта мысль), что когда-нибудь жизнь материальная может раствориться в жизни духовной, – хотя немало, немало воды утечет еще до тех пор. Гораздо более реальной представляется мне опасность самоистребления жизни на нашей планете в результате усовершенствования атомной бомбы».
Какиномото Хитомаро. Япония, конец VII – нач. VIII в. Первый из 5-и «великих» VIII в. К. Хитомаро, Амабэ Акахито, Яманоэ Окура, Отомо Табито и сын его Отомо Якамоти. Элегии и оды – «длинные песни» – основной жанр Хитомаро. Образец его «танки».