Венди Холден – Сто чудес (страница 8)

Мама невозмутимо настояла на том, чтобы он показал нам фортепьяно. Пока я выглядывала из-за ее юбок, она осматривала и проверяла инструменты. За несколько из них она даже посадила меня, прежде чем остановила наконец выбор на немецком Förster’е. Она попросила торговца позаботиться о доставке, и спустя два-три дня с муками инструмент подняли по нашей лестнице и поставили так, чтобы я его видела из своей комнаты с кровати, где лежала больной.

С этого момента Мадам сама приходила к нам раз в неделю для занятия как такового, а по воскресеньям мы с ней играли вместе, в основном полушутя. Не обращая внимания на слабость моих легких, она курила за чашкой кофе, слушая, как я играю, и обучая меня всему, что нужно знать о музыке. Этюд за этюдом я проходила «Искусство игры на фортепьяно» Карла Черни. Госпожа Провазникова объясняла мне и как сидеть за клавишами, и основам теории.

Выяснилось, что мне нужны очки. Близко поднося книгу к глазам, я видела буквы четко, но сложный рисунок нот и ключей в партитуре не могла разглядеть правильно на некотором расстоянии. Когда мне купили очки в стальной оправе, первую пару очков в моей жизни, я стала играть лучше. С тех пор я так и хожу в очках.

У Мадам был довольно необычный метод: как только она замечала, что произведение не слишком хорошо мне дается или что я устаю от него, она давала мне другое. Мою мать это беспокоило, она боялась, что так я никогда не научусь, но Мадам заявила ей твердо: «Самое главное – чтобы она не заскучала». Маму тревожило и то, что я никогда не стану концертирующей пианисткой, потому что я не запоминала музыку и постоянно должна была заглядывать в ноты. Опять Мадам успокоила ее, спокойно сказав: «Это придет потом». Она оказалась права, потому что позднее я прославилась именно как музыкантка, которая играет перед публикой и для записи без партитуры.

По воскресеньям мы все играли вместе: Мадам в верхнем регистре, а я – в нижнем. Наставница вправду любила меня и часто приходила не давать урок, а просто, развлекаясь, играть со мной в четыре руки. Она была прекрасным учителем, преподавшим мне уроки выразительности и интонации и на всю жизнь передавшим мне свою великую любовь к музыке.

Вместе мы исполняли большой репертуар – начиная от Брамса и симфоний Гайдна до «Моей страны» Сметаны, Бетховена, Перселла, Чайковского, Дворжака. Я играла Шопена, Мендельсона и Сен-Санса – его Rondo Capriccioso. У меня был маленький блокнот, куда я записывала все, что мы исполняем; мне прямо не верится, что мы почти всё это читали с листа. Конечно, мы пользовались нотами, но она редко давала мне их заранее, поэтому я рано научилась сразу исполнять партитуру, без предварительной подготовки, с первого взгляда – как говорят, prima vista. До сих пор я более или менее помню каждое произведение, которое хоть раз играла.

Что еще интересней, с самого начала я чувствовала музыку особым образом, который мне трудно описать. Она как бы становилась частью меня, я словно воссоединялась с чем-то внутри меня. Тогда я не могла знать ничего о том, какую важную роль сыграет эта связь в моей жизни.

ВПЕРВЫЕ познакомившись с творчеством Иоганна Себастьяна Баха, я прямо влюбилась. Мадам дала мне играть прелюдию из «Хорошо темперированного клавира», музыкальную пьесу, которую я никогда раньше не слышала, но которую мгновенно стала ощущать как давно знакомую.

Бах написал о входящих в «Хорошо темперированный клавир» двадцати четырех парах прелюдий и фуг, что они предназначены «для научения и пользы молодого музыканта и, в особенности, для досуга тех, кто уже искушен в этом искусстве». Когда я играла их в первый раз, казалось, что мне почти не нужно заглядывать в ноты. Чувствуя музыку, реально проживая ее, я точно переносилась в какое-то место, где прежде никогда не бывала.

Видя, как мне нравятся уроки музыки, родители взяли меня в 1936 году на концерт в пльзеньский культурный центр Пекло, когда выступали знаменитый чешский скрипач Ян Кубелик и его сын-дирижер Рафаэль. Отец сидел за фортепьяно и играл хорошо, но можно было заметить, что он обессилен. Он умер через несколько лет. Я навсегда запомнила его и то, как мне нужно было одеться по случаю концерта, в один из немногих вечеров в том году, когда родители куда-то повели меня.

Первый раз как пианистка я выступила на Рождество. Мы праздновали его с огромной елкой, которую наряжали вместе, вскоре после того как я и мама отпраздновали Хануку. Шел 1936 год, и я занималась фортепьяно еще только семь месяцев, но уже поняла, как пишут музыку. Каким-то образом поняла. В тот день, у нас дома, я играла детскую песню, которая, как объявила Мадам, называлась «Счастливого Рождества», а публикой были мои родители. Они, похоже, были впечатлены.

Мадам подарила мне на то Рождество «48 прелюдий и фуг» Баха, каждая из которых написана в особой тональности – и все они изящно сочетались. Она вручила мне ноты с благоговением и словами: «Однажды, Зузанка, ты их сыграешь. Ты, наверное, даже сможешь исполнить такую трудную вещь, как “Гольдберговские вариации” Баха». И с улыбкой добавила: «Тогда ты осуществишь всё, о чем я когда-либо мечтала для самой себя».

Ее подарок и признание внушили мне тогда особенное чувство и так вдохновили меня, что я пообещала себе, что однажды одолею ради нее эти «Вариации».

Как только Мадам узнала о моей любви к Баху, она предложила подумать о переходе с фортепьяно на орган, чтобы лучше передавать своеобразие старинной музыки. «Бах писал не для фортепьяно», – сказала она моим родителям просто.

Они посоветовались с доктором насчет этой идеи, и он тут же принялся возражать: «Это невозможно! Органы стоят только в холодных сырых церквях. Они причинят ужасный вред Зузане с ее слабой грудью».

Мадам смирилась и продолжила давать мне уроки фортепьяно, но зато высказала мысль, что когда-нибудь потом я могу научиться играть на клавесине, малоизвестном барочном струнно-клавишном инструменте, для которого Бах написал многие из ранних вещей и 24 прелюдии и фуги. Этот инструмент больше не пользовался спросом, и немногие клавесины, на которых еще играли, были очень старыми. Насколько я знала, в Пльзене вообще не имелось ни одного клавесина, но Мадам страстно желала, чтобы я подумала над ее предложением.

– Клавесин, скорее, дергает за струны маленьким пером, чем бьет по ним молоточками, – с энтузиазмом рассказывала она. – Играть на нем – нечто совсем иное, чем на фортепьяно. У него два ряда клавиш, друг над другом, словно один инструмент состоит из двух, на этих клавиатурах можно играть на каждой по отдельности или сразу на обеих.

Она объясняла, что, поскольку клавесин либо ударяет по струнам, либо дергает их, возникает иллюзорное ощущение света и тени, которое музыкант создает за счет «расстояния» между нотами либо подражая посредством верхних нот пению.

– Исполнение музыки на клавесине требует не только интерпретации, но и полного понимания музыкальной теории и механики самого инструмента, – говорила Мадам.

Она жаждала поделиться своей страстью и ставила мне записи всемирно известной клавесинистки Ванды Ландовски, в основном сочинения французского композитора Франсиса Пуленка и испанского Мануэля де Фальи. Прослушивание этих записей очаровывало меня, я с наслаждением узнавала, как тональность или колорит меняются с помощью зажима или рычагов вроде органных, однако сохраняла непоколебимую верность фортепьяно.

В следующем году я только и делала, что все свободное время сидела за клавишами. Я проглатывала партитуры, как проглатывала книги, особенно после того как отец сделал доступной для меня всю свою библиотеку, сказав маме:

– Пусть читает что хочет. Если она чего-то не поймет, всегда можно спросить.

Даже страдая из-за болезни груди, я не выходила из комнаты, усердно учась или забываясь за книгой одного из величайших мировых писателей, пока не наступала пора попрактиковаться в игре на фортепьяно – два раза по три часа каждый раз.

Чем дольше Мадам слушала мою игру, тем больше она убеждалась, что музыка может стать моей профессией и что я уже готова к специальной подготовке пианистки и выступать. Эта идея ужасала мою мать, и между ней и Мадам происходили жаркие споры. Хотя она и побаивалась мою учительницу, которую называла не иначе как «милостпани», то есть «милостивая госпожа», тут она столкнулась с чем-то, чего не ожидала и чему усиленно сопротивлялась. Мама знала, сколь многим приходится жертвовать музыкантам и до какой степени их жизнь посвящена искусству, вплоть до того, что в ней не остается места для чего-либо еще. Повторяя слова торговца фортепьяно о его безденежном сыне, она возражала:

– Зузана же никогда ничего не заработает. Ей по крайней мере надо получить сначала общее образование.

– О нет, тогда уже будет поздно! – отвечала Мадам. – Возраст до двадцати лет важнее всего в развитии музыкального дарования.

Между самими родителями тоже происходили, за закрытыми дверями, споры. До меня иногда доносились их голоса, звучавшие на повышенных тонах. Я могла понять, о чем идет речь, поскольку уже знала, что музыкальная карьера – большой риск. Или добиваешься успеха, или ты никто. Можно быть средним врачом или посредственным адвокатом, но не музыкантом средней руки.