Венди Холден – Сто чудес (страница 61)
В Нью-Йорке я посетила тетю Эльзу в доме престарелых. Я преподавала в Университете Вассара неподалеку оттуда. В последний раз я видела ее в Добржиче, перед тем как они со своим мужем эмигрировали в Америку. Тетя Эльза была на десять лет старше моей матери и, несмотря на маразм, дожила до ста трех лет. Страшно худая, она сидела в кресле-каталке, но все еще выглядела импозантно с ее прекрасной кожей и в элегантной одежде.
Она отреагировала на мое появление, похоже, считая себя моей матерью Польди. Хлопая в ладоши, она заволновалась:
– Ах, Зузана, я никогда не забуду тех ужасных лет, которые мы с тобой провели в лагерях.
Меня тронуло, что она настолько напряженно думала об этом, что даже отождествляла себя с моей мамой. Тогда я в последний раз видела тетю Эльзу.
СРАЗУ ПОСЛЕ «БАРХАТНОЙ революции» я имела честь быть избранной президентом Международного музыкального конкурса «Пражская весна», учрежденного в 1948 году Рафаэлем Кубеликом, дирижером – противником коммунистов, который на состязании в Мюнхене вынудил меня играть без оркестра.
Из-за недавних событий в стране фестиваль 1990 года стал чрезвычайно важным праздником, и я понимала, насколько серьезную работу мне доверили. Я связалась с Кубеликом, тогда уже семидесятипятилетним, жившим в Швейцарии, и попросила его приехать в Прагу и возглавить жюри фестиваля вместе с Вацлавом Нойманом.
– Простите, но не смогу, – ответил он. – У меня ужасный артрит в спине, и я боюсь, что уже никогда не увижу Прагу. – Однако через несколько месяцев, после поездки в Калифорнию, он позвонил мне сам. – Я много занимался физиотерапией и упражнениями, сейчас чувствую себя лучше. Буду рад приехать.
По прибытии он первым делом устроил нам с Виктором великолепный ужин в Палас-отеле, где мы когда-то провели брачную ночь. Рядом с Кубеликом сидела его жена, австралийская певица сопрано Элси Морисон, которую я встречала и полюбила, когда еще не была знакома с Кубеликом лично.
«Пражская весна» в этом году прошла с огромным успехом. Фестиваль открылся циклом симфонических поэм чешского композитора Бедржиха Сметаны «Моя страна» в зале ар нуво, носящим имя Сметаны, на годовщину его смерти. Этот цикл я разучивала, когда начала заниматься с Мадам. Живший в Нью-Йорке чешский пианист Рудольф Фиркушны приехал в Прагу сыграть концерт Богуслава Мартину. Когда он услышала, как я играю музыку Мартину, он пригласил меня выступить вместе с ним на Эдинбургском фестивале в следующем году. Фиркушны ходил на мои концерты в Америке, а на «Пражской весне» стал председателем жюри международного конкурса пианистов.
В президентской ложе на фестивале присутствовал Вацлав Гавел, а все участники филармонического оркестра гордо носили красно-бело-синие эмблемы движения «Гражданский форум». Казалось, зал прямо-таки наполнен национальной гордостью.
Гавел был действительно великим человеком. Он выбрал своим девизом слова «Истина и Любовь победят». Над этим сейчас шутят и высмеивают поклонников Гавела, но в тот момент эти слова обладали огромным значением для нас. Я встречалась с Гавелом при разных обстоятельствах и до, и после революции, мне он очень нравился и внушал гигантское уважение. Мне случалось выступать с утренним концертом в театре, где шли его пьесы, и я видела Гавела в Париже. Там важные лица из французского посольства и Академии искусств делились со мной впечатлением, которое произвел на них «крестьянин». Я немедленно поправляла, что Гавел вырос в Праге в интеллигентской семье. Именно Гавел представил меня английской королеве, когда она посетила Прагу вскоре после революции. Меня удивило, что Елизавета Вторая почти столь же маленького роста, что и я.
В год, когда умерла моя мать, у Виктора диагностировали рак почек. Он перенес операцию, и врачи полагали, что успели сделать ее вовремя, чтобы остановить болезнь, поэтому я не стала говорить Виктору, что это рак. Он был так счастлив после операции, что я не могла повести себя иначе.
Двадцать лет я скрывала этот ужасный секрет, до 2002 года, когда он почувствовал себя плохо и у него обнаружили рак простаты. Мы обсуждали с врачами и с ним, стоит ли делать новую операцию, а потом увидели по телевизору чешского профессора из Калифорнийского университета, рассказывающего об удачном применении одного нового лекарства. Мы поехали на телестанцию и узнали адрес профессора. Тот послал это лекарство нам, и оно помогло.
Потом у Виктора начались микроинсульты, появился диабет, ухудшилось зрение, проблемы с которым преследовали его всю жизнь. Врачи подозревали глаукому, но выяснилось, что это из-за повреждений коры мозга. От них же он стал иногда терять сознание, у него немели конечности. Тем не менее он упрямо отказывался признать, что болен. Он отдавал последние силы пропаганде творчества Мартину и до восьмидесяти лет оставался президентом Фонда его имени, до 2003 года, когда пришлось уйти в отставку из-за нарушения зрения.
Как-то, вскоре после этого, мы сидели вдвоем за обедом, и Виктору стало нехорошо. Я вызвала знакомого врача, который велел отвести Виктора в клинику к неврологу. С того момента началось его угасание.
В 2004 году Виктор постоянно находился в больнице, а я навещала его каждый день после работы и приносила ему суп. Я все время играла ему, даже несмотря на то что не знала, может ли он меня слышать, пока однажды он не сказал: «Это ты играешь чересчур быстро». Иногда он понимал, кто я, а иногда – нет. Всегда такой остроумный, он становился прежним собой, когда полностью приходил в сознание. А иногда не различал снов и реальности. Я не знала, стоит ли ему говорить правду о его болезни.
Мой близкий друг виолончелист Богуслав Павлас однажды пришел к Виктору, и, когда я оставила их вдвоем, тот повернулся к Богуславу и спросил:
– Что будет с Зузанкой, когда меня не станет?
– Я позабочусь о ней, – заверил его Павлас.
После этого Виктор впал в полукоматозное состояние. На последних стадиях его болезни я все время находилась неподалеку, оставив всякую работу, разговаривала с ним, описывая нашу деревню в его любимой Богемии, прекрасный пейзаж и все те места, куда мы ходили гулять, срывать цветы и собирать грибы.
Мой Виктор умер 28 сентября 2006 года, в возрасте восьмидесяти трех лет. Еще в 2004 году я перестала выступать и посвятила себя заботам о нем, так что двойная потеря – мужа и музыки – причинила мне нестерпимые страдания. В моем возрасте я все равно должна была бы сойти со сцены. Лучше, когда говорят: «Жаль, что она больше не играет», чем: «Жаль, что она все еще продолжает играть». Но именно музыка всегда давала мне силы пережить невыносимое.
Мои собственные силы не так уж велики. Я пережила лагеря и прочие потрясения не потому, что обладаю каким-то особенным характером. Я тут вообще ни при чем. Это была сотня чудес.
Величайшим благословением для меня была музыка, и самое большое чудо – то, что я смогла провести жизнь, полную музыки. Сейчас я сажусь за клавесин или пианино и уже не могу играть. Это печально, однако я говорю себе: и так достаточно, ты уже сыграла свое. Жить без музыки, жить без Виктора очень, очень трудно, но я повторяю самой себе: ты уже получила сполна все, чего могла желать.
И у меня столько воспоминаний, что в душе Виктор всегда остается со мной – и музыка, конечно, тоже.
После смерти Виктора я мечтала только о том, чтобы добиться для него международного признания, во всем блеске его композиторского таланта. С помощью друзей и коллег я основала Фонд Виктора Калабиса и Зузаны Ружичковой в Праге, а также его филиал в Вашингтоне в США, чтобы привлечь внимание к наследию Виктора и увековечить память о нем.
У меня нет комплекса вдовы великого человека, я искренне верю, что творчество Виктора имеет большое значение для культуры второй половины XX века, поэтому я провела годы, подготавливая издание его рукописей в Schott Music. Всякая публикация его произведений собирает положительные отзывы, поэтому я все больше утверждаюсь в своем мнении.
Последний раз я выступала с концертом в 2004 году, за семь лет до смерти Йозефа Сука от рака простаты в возрасте восьмидесяти одного года. Мы были напарниками более тридцати пяти лет. Все это время мы соглашались играть дуэтом только в паре друг с другом, я отказалась выступить с немалым числом знаменитых скрипачей, включая Генрика Серинга. По-моему, я всего раз «изменила» Йозефу, выступив с Гидоном Кремером, но он простил меня.
Но даже и без концертов я была занята не меньше прежнего, и часть моего времени занимало получение наград, великого множества наград. Мне порой приходится надевать все медали, чтобы показаться в таком виде перед журналистами, и я иногда спрашиваю себя, что же они значат, особенно полученные при коммунистах. В 1987 году на 60-летие меня пригласили в министерство, вручить цветы и поздравить. Партийный чиновник, человек, неравнодушный к театральности, приветствовал меня, склонив колено:
– Госпожа Ружичкова, если бы звание национального артиста давалось за деньги, которые вы зарабатываете для Чехословакии, сегодня вы были бы национальным артистом.
Такой чести удостаивались, конечно, только члены партии.
Однако после революции все возможные звания и награды просто посыпались на меня. В 1989 году я стала национальным артистом, в 2002 году «Супрафон» подарил мне юбилейный платиновый диск за вклад в развитие марки. На следующий год в Пражском замке сам президент Вацлав Клаус вручил мне премию за заслуги перед государством в области искусств, через два месяца мне дали звание Рыцаря искусства и литературы во французском посольстве. В 2005 году один чешский автор написал обо мне книгу под названием «Королева клавесина», а в 2011 году в Аахене я получила Премию Карла IV за творческую деятельность в течение жизни. Через год я стала почетным доктором пражской Академии исполнительского искусства. Еще я получила чешскую Премию культуры, когда «Супрафон» выпустил «Приношение Зузане», диск моих самых известных записей, в честь моего 85-летия.