Венди Холден – Сто чудес (страница 55)

Мы начали искать работу, но, что важнее, нам еще понадобилось время, чтобы приспособиться к жизни на свободе. Вернуться к норме оказалось ужасно тяжело. Я была подавлена, но скрывала это. У нас появилось так много непривычных возможностей, и надо было приучать себя пользоваться ими, главным образом – освоиться с чувством, что можно пойти, куда пожелаешь, например в туалет, не спрашивая ни у кого разрешения. Мы провели годы в мире без личного пространства, и право закрыться в комнате и оставаться там одной представлялось мне чем-то необыкновенным.

Другим роскошеством был сон на настоящей кровати, с простынями и подушками, как и то, что можно есть, когда хочется. Одно из самых любопытных ощущений я испытывала, передвигаясь по улице в одиночку, а не в группе из пятерых человек, с опущенной головой, с взглядом, не отрывающимся от ног впереди идущей заключенной. Поначалу у меня получалось идти только рядом с кем-то или вдоль стены, иначе накатывали тошнота и головокружение.

Мы узнали, что из трех тысяч пльзеньских евреев вернулось домой меньше трехсот. Значит, нам повезло, мы выжили, но это не значило, что теперь нам жилось хорошо. Не было ни родственников, ни работы, ни денег – только немного мяса и овощей.

Единственным светлым пятном стала моя поездка на две недели в реабилитационный лагерь в Остравице, в горах Бескиды. На этот водный курорт посылали детей и подростков, переживших войну. Там нас прекрасно кормили, заботились о нашем здоровье. И там я встретили писателя Арношта Лустига, с которым много спорила о русских и об их политике. Лустиг в то время был восторженным человеком, почти фанатиком, свято верившим в коммунизм, как и многие другие.

После войны я впервые сфотографировалась. В восемнадцать лет я выглядела тридцатилетней женщиной. Вернувшись в Пльзень, я поняла, что и мать выглядит шестидесятилетней, а не сорокалетней.

Благодаря нашим знакомым из «Сокола» мэр помог матери вернуть ее магазин. Сперва понадобились документы, подтверждающие смерть моих отца и деда, с точным указанием, где и как они умерли. Мы все еще уповали на то, что возвратится дядя Карел, он стал бы настоящим благословением для нас – деловым компаньоном для мамы и отцовской фигурой для меня.

Через некоторое время мы узнали о его судьбе. Дядя пережил Терезин, Освенцим. В последние дни войны его посадили в вагон для скота, вероятно, намереваясь отправить в австрийский концлагерь Маутхаузен, но он ухитрился бежать, когда поезд проходил Чехословакию. Дядя Карел добрался до города Садска к востоку от Праги, где чехи сразу догадались, что он беглый узник, и спрятали его в местной тюрьме. Увы, кто-то донес, нацисты заявились в тюрьму и застрелили дядю Карела 4 мая 1945 года, за четыре дня до полного освобождения страны советскими и американскими войсками.

Расстроенная и раздраженная, моя мать сперва собралась в Садску, чтобы найти того, кто выдал дядю Карела нацистам, и добиться его наказания. Но потом она вспомнила слова отца, что карать – дело Бога, а не наше, и неохотно отказалась от своего намерения.

Погибли и остальные родственники, все мои дяди и тети и больше десятка двоюродных братьев и сестер. Власта, певица, была убита в 1942 году вместе со своим мужем Арноштом и двумя детьми. Тетя Зденка умерла в том же году, и тетя Иржина в Освенциме тоже. Лишились жизни родственники матери из Добржича, кроме тех, кто уехал в Англию и Америку, так что кроме моей кузины Сони, которая в итоге все же стала нам помогать, никого не осталось. Позже объяснилось ее поведение в тот день, когда мы впервые постучались в ее дверь. Она была еще ребенком и знала о смерти своей матери, тети Иржины. Она думала про нас: почему выжили они, а не моя мама?

Наши знакомые вернули нам кое-что из отданных им на сохранение вещей, в том числе некоторые драгоценности и фотоальбомы – последние мы стали лелеять превыше всего.

Во многом благодаря Соне мы не голодали в первые месяцы по возвращении. Мы непрестанно ели. Так вели себя все выжившие в концлагерях. Это походило на помешательство. У Сони хранился в подвале запас картошки с прошлого года, и она позволила брать сколько захотим. Еще подросток, я страдала от недостатка веса, но начала толстеть в середине тела от бесконечного поедания картофеля и превратилась в полную девушку. Мой вес доходил до шестидесяти пяти килограммов, как никогда раньше или позже. Мать тоже сильно поправилась.

Одежду, которую мы отдали друзьям до войны, нам не вернули, в отделе репатриации тоже мало что нашлось. Мы носили немецкую одежду, в которой приехали, и я должна была надевать одну и ту же единственную юбку и блузку каждый день.

У матери остались друзья-неевреи, которые теперь проявляли внимание к ней, но я чувствовала себя очень одинокой, поскольку все мои пльзеньские ровесники исчезли. Мой терезинский ухажер Гануш, получив из Освенцима открытку, подписанную еврейским словом «мертвая», считал, что я погибла. Вскоре я обнаружила, что он жив и обрел новый дом в Брно, где собирался жениться на одной девушке. Подруги, которые делили со мной тяготы военных лет, особенно Дана и Зузана, и значили для меня очень много, были родом не из Пльзеня и вернулись в свои города. Прошли годы, прежде чем мы возобновили знакомство.

Вернув магазин, мама стала нанимать прежних своих продавщиц и заботиться о том, чтобы весь город вспомнил про «Грачки Ружичка». Она не брала обратно только тех, кто обворовал ее. Поначалу предприятие требовало огромных усилий. Во всем чувствовался недостаток – и в товарах, и в деньгах, – но любовь и поддержка со стороны соседей и клиентов с близлежащих улиц помогли ей в течение полугода наладить дело. Она взяла ссуду в банке «Живностенска», директор которого часто заходил посмотреть, все ли в порядке у нее, и в конце концов они подружились.

В одной части магазина продавались игрушки, в другой – бумага, белье и всякого рода предметы первой необходимости, как отец и советовал матери когда-то. Меня изумляла ее энергичность, ведь я помнила, сколько она выстрадала и как болела. Ей пришла в голову мысль заказывать бедным крестьянам из приграничных районов резные деревянные игрушки, замечательные ручные изделия, которые она продавала и которые нравились детям. Еще она написала своей сестре Эльзе в Нью-Йорк и спросила, какие игрушки пользуются успехом среди американских детей. Эльза послала ей мешок резиновых шаров, которые были новинкой и привлекали пльзеньских детей толпами в мамин магазин. Моя мать очутилась в своей стихии.

Я смогла устроиться только переводчиком у американских военных под командованием генерала Пэттона, освободивших эту часть Чехословакии. Дальше они не продвинулись, потому что остальную территорию освободили советские войска. СССР требовал всю страну в качестве военной добычи. Американцы наняли меня переводить местные газеты для их управления разведки и платили небольшие деньги. Офицеры были очень любезны, но я сперва дичилась, поскольку никому не доверяла и не чувствовала себя нормальным членом общества.

Когда меня приглашали на танцы, я отказывалась, считая себя непривлекательной, к тому же мне нечего было надеть. Мама настаивала, чтобы я шла, и сшила мне синее платье с короткими рукавами из какого-то старого материала, даже нашла к нему перчатки, нить жемчуга и цветы для прически. Хотя я и помнила о набранном весе, я казалась себе принцессой в тот вечер, и мама договорилась о том, чтобы меня сфотографировали на память.

Я прекрасно проводила время на танцах, пока офицер, с которым мы вальсировали, не заметил номер у меня ниже локтя.

– Что это значит? – спросил он.

– Значит, что я была в Освенциме.

Он остановился и рассмеялся.

– И ты думаешь, я поверю в эти сказки?

Я дала ему сильную пощечину и выбежала из комнаты. Тогда я в первый и последний раз ударила человека.

С тех пор я, несмотря на официальные извинения, отвергала все приглашения и сосредоточилась на переводческой работе и на игре. Я проводила целые часы за своим «Безендорфером», все свободное время. Я навестила Мадам еще раз и попросила об уроках, но она не согласилась: «Если ты действительно хочешь учиться музыке, ты сперва должна сдать вступительные экзамены в музыкальное училище». Ее надеждой была тогда другая ученица, и она отдавала все внимание ей. Должна признать, что страшно ревновала.

Но она рекомендовала меня профессору Богдану Гезельхоферу, директору Музыкального училища имени Бедржиха Сметаны в Пльзене, и убедила его принять меня, чтобы я закончила обучение. Он лишь оказал ей любезность, согласившись, потому что был уже знаменит, дирижировал хоры и получал призы на конкурсах. Обучать восемнадцатилетнюю пианистку, не практиковавшуюся четыре с половиной года, – не такая простая задача.

В сентябре 1945 года, за четыре месяца до девятнадцатилетия, я поступила в третий класс училища Сметаны, где вместе с маленькими детьми должна была вернуться к азам. Опять я проходила «Искусство беглости пальцев» Карла Черни, как и в девять лет с Мадам, вновь осиливая эти этюды, как новичок. Из-за поврежденных рук я не могла играть с той же легкостью, что раньше, и после у меня тряслись пальцы, точно от нервной дрожи. Профессор Гезельхофер быстро пришел к тому же выводу, что и Мадам: мне нужно бросить занятия музыкой. Но я не отступалась.