Венди Холден – Сто чудес (страница 44)
В одном таком лагере нас разместили рядом с мужским корпусом, где большинство заключенных составляли военнопленные, чехи в том числе, и мы переговаривались с ними через колючую проволоку. Одна из моих подруг в итоге вышла замуж за человека, которого встретила там.
Некоторые девушки ходили на тайные свидания с французскими и итальянскими военнопленными, чтобы заработать добавочный хлеб, – за несколько минут секса им давали по целой буханке. Мои подруги видели, до какого отчаяния меня доводит голод, они предложили мне сделать то же самое и взялись устроить свидание.
Я все еще оставалась девственной и не могла решиться, но голод пересилил и я согласилась. Выбравшись тайком, так что мать не узнала, я пошла с подругой в какую-то комнатенку, где меня ждал итальянский военнопленный, но, едва взглянув на его улыбающееся лицо, я запаниковала и убежала. Я не могла заставить себя. И никогда не призналась маме.
Когда с приходом зимы холода усилились, справляться с работой стало намного труднее. В отличие от барака в Освенциме, наш корпус здесь хотя бы отапливался, но северный ветер истязал нас. Мои пальцы покрылись волдырями и почернели, сначала на руках, потом на ногах. После стольких лет голода и тяжелого труда с недостаточным питанием от нас всех остались кожа да кости.
Нам с мамой не только не удавалось воровать еду, мы еще и никогда не получали посылок от Красного Креста, друзей или родственников. Мы их не получали в Освенциме. После войны люди утверждали, что отправляли нам посылки, но, поскольку Ружичка – цыганское имя, посылки попадали к цыганам. В Гамбурге многие заключенные получали от кого-то салями, сыр или небольшие кексы, и тогда они брезговали несъедобным сухим лагерным хлебом и устраивали маленькое пиршество. Я нашла простой способ добывать хлеб, от которого сами они тогда воротили нос.
Со времен своего лучезарного детства я сохранила богатый репертуар песен, и у меня был неплохой голос. Я потом всегда говорила молодежи: поход на концерт или в театр, выученное стихотворение, прочтенная книга сегодня, по- твоему, лишь забава, но на самом деле это вроде капитала на банковском счете. Каждое стихотворение, каждая опера, которую ты способен воспроизвести в воображении, превращаются в средство спасения, когда реальность становится невыносимой. Те, у кого нет подобных накоплений, – беднейшие из бедных.
Самой большой популярностью в Гамбурге пользовались песни, которые исполняли чешские актеры Восковец и Верих в своем хорошо известном политическом кабаре. Когда приходили посылки от Красного Креста или от кого-то еще, я бежала к их счастливым адресатам и пела им в обмен на хлеб или суп, которыми они пренебрегали, имея деликатесы. Это стало для меня величайшим уроком. Из такого опыта я вынесла подлинное понимание политики. Я открыла то, чего не понимают многие даже сегодня: неважно, насколько ты беден. Если общество, в котором ты существуешь, благоденствует, всегда есть способ и самому улучшить свои обстоятельства, потому что богатые обязательно обойдутся без чего-то, что не имеет для них цены и что можешь заполучить ты.
Это примитивная социальная политика, и она работает только в благополучном обществе, потому что в бедном – безразлично какого рода коммунизм там построен – бедны все и беднейшим ничего не перепадает. Мы с мамой были настоящим пролетариатом лагерей, так что я научилась не только основам политэкономии, но и смирению и мудрости.
Песни Восковец и Вериха спасли нам жизнь в ту зиму, но и доставили неприятности в Рождество 1944 года. Еще одна составляющая немецкой извращенности в том, что они били нас, морили голодом, заставляли работать, как скот, но на Рождество поставили елку и дали побольше еды. Может быть, они поступили так, понимая, что вот-вот придут союзники. Или таким образом хотели почувствовать себя хорошими христианами. Мы редко знали, какое число на календаре, но о Рождестве – всегда.
В тот день за нами надзирали две охранницы СС из Равенсбрюка. Нам позволили закончить работу чуть пораньше и повели в наше жилище. Тогда-то я и запела песню Восковца и Вериха
Ее звали Эвой Марией Горецкой, и она была тем человеком из числа нацистов, кого я больше всего боялась встретить после войны. Я так и не забыла ее имени.
Воздушные налеты учащались, они заставали нас на улице. Некоторые из девушек погибли на работах в индустриальных зонах, которые были целью союзников. Я очень боялась, что меня пошлют отдельно от матери, потому что извелась бы от страха за нее. То, что мы не разлучались во всех этих испытаниях, удерживало на плаву нас обеих. Несомненно, мама выжила благодаря мне, а я – благодаря ей и еще потому, что безумно хотела жить. Женщин в лагерях выжило больше, чем мужчин, потому что мужчины в некоторых отношениях оказались слабее: главным принципом для них была гордость, а ее страшно ранило заточение. Женщина – существо более практичное, и ей легче перетерпеть несчастья, живя от минуты к минуте, от часа к часу, к тому же она не так зависит от принципов.
В лагерях мы научились делать простейшие вещи, получать удовольствие от лишней корки хлеба, от нового вида супа, от теплого уголка, недоступного ветру. Если одна из нас за весь день не получала ни удара от охраны, если могла утащить ломтик хлеба или ей доставалась порция супа получше, с куском картофеля, это давало такое же чувство удовлетворения, какое другой человек испытывает от удачи в любовных в делах, или когда крупно повезло, или случился выигрыш в лотерею. Нельзя жить без некоторого количества удовлетворенности даже в самых диких условиях.
Так маленькие радости начинают делать жизнь почти обыденной: можно влюбиться, завести дружка, хотя тебя в любой момент могли отправить с транспортом в лагерь смерти. Читаешь стихи, поешь, живешь. Иначе впадешь в отчаяние и заболеешь болезнью Освенцима, недугом узника с мертвым взглядом. Это происходит, когда больше не испытываешь никакого удовлетворения от жизни, и те, кто не побывал там, не понимают именно этой стороны дела.
Мне чувство удовлетворения приносило то, что каждый вечер я была рядом с матерью и думала о том, что вот еще один день она уцелела. Настоящее везение, что ее отправили на работы, а не в газовую камеру, и что нам как-то удалось остаться вместе с самого начала мытарств. Все переменилось за одни ужасные сутки, 27 января 1945 года, когда мне исполнилось восемнадцать.
Согласно лагерным правилам, каждая узница получала в свой день рождения дополнительную порцию хлеба. Такой роскоши стоило ожидать, и я с нетерпением считала дни. Правило не действовало, если дата совпадала с переездом из лагеря в лагерь. Это и произошло в то утро. Нас внезапно забрали на цементный завод Тифштак, где нам предстояло таскать огромные мешки с цементом.
Нас с матерью посадили на разные грузовики, и, хотя я и расстроилась из-за временного расставания, я глупо была уверена в том, что встречу ее в месте назначения. Но там, куда меня привезли, ее не оказалось. Я разволновалась и, рискуя быть поколоченной, спрашивала у охраны, где она. Мне сказали, что ее отправили в другой лагерь, Оксенцоль, убираться и готовить кофе. Но не сказали, где это, и я не знала, куда пошлют меня саму. Я проплакала всю ночь, не смыкая глаз. Меня мучил страх, что я больше не увижу ее, и переполняло отчаяние.
На следующее утро я стояла, дрожа и всхлипывая, на перекличке вместе с другими девушками и подняла глаза, только когда показался грузовик, с которого выгрузился десяток женщин – и среди них моя мать. Я побежала навстречу ей.
Я смотрела на нее не отрываясь и не могла ни говорить, ни шевельнуться. Я едва верила, что она передо мной. Мы обнялись, мы обе плакали и страшно радовались. Лучшего подарка на день рожденья я не получала никогда. Прижимаясь к ней, я думала о том, что мы столь легко могли лишиться друг друга навсегда.
Завод Тифштак был вреден для моих легких. У меня открылся ужасный кашель от цементной пыли. Опасаясь, что разовьется болезнь, которая меня прикончит, я пыталась попасть на работу в группу, направленную куда-нибудь еще, надеясь, что и мать возьмут вместе со мной. Однажды нас послали вдвоем на постройку дома в гамбургском предместье. Когда мы очутились там, гражданские начальники быстро поняли, что у нас нет никаких строительных навыков, и приказали носить кирпичи.
Сирены, оповещавшие о воздушном налете, неожиданно раздались еще утром, над нами проносились самолеты, и многие девушки и мужчины-начальники побежали в недостроенный дом, как в укрытие. Когда обрушились бомбы, я заметила крохотный сарай посреди строительной площадки, и мы с мамой устремились в него. Изнутри я наблюдала в окошко за тем, что происходит. Маленький красный огонек опускался к земле за нашим сарайчиком, указывая, что следующая бомба упадет сюда. Была последовательность: сначала зеленый огонек, потом красный, потом бомба. Словно на рождественской елке.