Венди Холден – Сто чудес (страница 30)

Но я так хотела поехать! Еще подростком я должна была бы учиться у Ландовски в Париже, но этому помешал Гитлер. Париж обладал таинственной привлекательностью для меня. Отец с восторгом предвкушал, что будет сопровождать меня туда и что там к нам присоединится мама.

Виктор тоже переживал за меня, говорил, что я должна ехать, если власти позволят, хотя мы и будем скучать друг по другу в разлуке. Не сумев защитить диссертацию и не имея возможности преподавать в Академии, он по-прежнему работал в отделе музыки для детей на Пражском радио. Он знал, какое широкое поприще откроется передо мной, если я пройду обучение у Маргерит, и как я хочу побывать в самом романтическом городе на свете, и согласен был остаться в Чехословакии заложником.

Моя благодетельница прилагала все усилия, чтобы убедить чешские власти дать мне разрешение. Ресген-Шампьон, родившаяся в Женеве в конце девятнадцатого века, жила в Париже с двадцатых, сочиняя музыку для оркестра и для хора, камерную для фортепиано и для клавесина. Она отнеслась ко мне очень по-доброму и устроила все замечательно. Музыкальный директор тоже оказала мне громадную помощь и раздобыла разрешение на выезд из страны и небольшое вспомоществование. Я просто не верила такой удаче.

Прибыв в Париж и сообщив об этом в чешское посольство, чтобы его шпионы могли приступить к работе, я тут же начала заниматься с Мадам Ресген-Шампьон и играть ее ученикам. Настоящим чудом было работать с молодыми музыкантами, тоже страстно увлеченными клавесином. В Чехии я была лишена среды, казалось, что мне одной в мире по-настоящему нужен этот инструмент, да и Бах тоже.

А в Париже меня окружали музыканты-энтузиасты, горевшие желанием услышать мои трактовки барочных произведений, как и я хотела услышать их трактовки. Я больше воспринимала музыку как чистый звук, порождавший яркие живые образы в уме и отличавшийся от значков на странице. Когда бы я ни играла Баха, я вспоминала папино чтение «Илиады» и «Одиссеи» и почти слышала голос отца в моей детской комнате, или стихотворение Рильке, или любимый фрагмент из Томаса Манна. Гармоническое строение каждой фразы вдохновляло меня и властно двигало к следующей. Романтик и еретичка, я не считала, что есть один исторически «правильный» способ исполнять Баха. Напротив, мы в силу нашей индивидуальности вносим собственную артистичность и проникаем в сущность музыкального произведения. И всегда повторялась мысль: А как бы поступил Бах?

Творчество Ванды Ландовски восхищало меня. Особенно ее музыкальность, ее чувство формы, ее личность. Мне нравилось, как она обращалась с клавесином и как она понимала этот инструмент. Без нее клавесин не возродился бы к жизни. Но я осознала, что к нему есть два подхода. Ландовски старалась в технике игры совмещать все лучшее, что появилось в ходе эволюции клавесина в XVIII веке. Для нее клавесин был современным инструментом, продолжавшим свое развитие. Другой подход связан с именем французского музыканта Арнольда Долметша, который стремился к «аутентичному» исполнению на «аутентичных» инструментах. Я и сейчас думаю, что эволюция клавесина продолжается, одна из разновидностей инструмента используется почти повсюду, хотя она и не является точным «историческим» воспроизведением. Ее звучание приятно для уха, и сам инструмент нетрудно изготовлять, но во времена Баха, со всеми разновидностями инструментов в употреблении, создание каждого клавесина было эклектичным. Я уверена, что в исполнении нужно добиваться этой эклектичности и разнообразия.

В ПАРИЖЕ я жила в маленькой комнате в посольстве, около Эйфелевой башни. Мой график был очень напряженным, но я каждую неделю писала Виктору, рассказывая обо всем, что происходит, но стараясь не написать ничего такого, что вовлекло бы нас в неприятности. Через несколько недель после приезда мне предложили выступить с концертом вместе с певицей Жермен Фужье. Я должна была сыграть несколько сольных пьес Куперена. Рецензенты отозвались благожелательно. На втором концерте я сыграла снова Куперена и еще Берда, «Итальянский концерт» Баха и сонату Мысливечека в ля мажоре. С этой же программой я выступила в том же году в Болгарии. Опять последовали положительные отзывы, я постепенно приобретала известность, которая, надеялась я, приведет к новым предложениям из-за рубежа. Дружелюбные французские студенты Маргерит звали меня на вечеринки в свои квартиры, где мы пили французское вино, курили французские сигареты, танцевали, пели, разговаривали о политике, искусстве и книгах. Никогда раньше я не наслаждалась подобной свободой.

Консул при чешском посольстве по имени Владимир был тоже добр ко мне, и мы стали друзьями на многие годы. Он объяснил, где чешские соглядатаи выслеживают меня, например в Ле Де Маго, популярном среди туристов месте, которое мне было не по карману. Мое пребывание во Франции совпало с важным юбилеем Ленина, и, поскольку от Владимира требовали как-то отметить его в связи с жизнью Ленина в Париже, он повел меня в Кафе Ротонды на Монпарнасе, куда заходил Ленин, и расспрашивал там, не помнит ли кто вождя. Нам сказали, что один старый официант до сих пор жив, и дали адрес. Мы отправились к нему, но он качал головой: он не помнил никого по фамилии Ленин.

Тогда Владимира осенило:

– А месье Ульянов?

Как только старик услышал фамилию Ульянов, его лицо просветлело:

– Да, конечно! Что с ним сталось? Он был очень любезен со мной.

Моя голова кишела планами на полгода в этом прекрасном городе, где я хотела увидеть уйму всего, посетить множество музеев, особенно Лувр, откуда в войну вывезли все его сокровища, чтобы уберечь от немцев. Теперь экспонаты возвращались обратно. Когда я принялась всерьез изучать французскую музыку, я проводила в Лувре все свободное время, блуждая с благоговением из зала в зал. Еще я надеялась попасть на все концерты, на какие только смогу, и надеялась совершенствовать разговорный французский, общаясь с Маргерит Ресген-Шампьон и ее учениками.

На расходы из Чехии в качестве стипендии я получала около десяти долларов в неделю. Кое-что смогла дать мама, но я была постоянно голодна. То и дело какой-нибудь состоятельный коллега приглашал меня на обед, и я пожирала все, что видела. И я старалась отложить несколько франков на бокал вина, или сигареты, или кофе в одном из знаменитых парижских уличных кафе.

Я любила и эти кафе, и джаз, и поп-музыку, и наряды, и станции метро, оформленные в стиле ар-нуво. Женщины казались мне прекрасными и великолепно одетыми, мужчины тоже были очень красивы. Я не могла не сравнивать этот город с Прагой, где машин было мало, а здания выглядели по-казарменному серыми и мрачными.

Я влюбилась в Париж, хотя смотрела на вещи реалистично и никогда не считала Запад раем. Однако я наслаждалась психологической свободой французской столицы, завидовала этой свободе говорить и делать все, что хочется. Это был один из самых счастливых периодов в моей жизни.

Но чудесный сон внезапно прервался. В мое отсутствие знаменитого французского композитора и дирижера Манюэля Розенталя пригласила в Прагу Лига композиторов послушать кое-что из современной чешской музыки. Розенталь, главный дирижер Парижского национального оркестра, выступал по всему миру. Сын русской еврейки, он воевал против немцев, попал в плен, был направлен на принудительные работы, бежал и сотрудничал с французским Сопротивлением до конца войны.

Виктора представили Розенталю как композитора и редактора на Пражском радио. Услышав его «Квинтет для деревянных духовых», Розенталь проявил к моему мужу интерес и спросил, что еще он написал. И Виктор рассказал ему о своем виолончельном концерте, опус 8. Розенталь послушал исполнение концерта в Академии и тут же предложил сыграть его с Парижским оркестром и знаменитым виолончелистом Жаком Нейлзом в Театре ар-деко на Елисейских полях. Для Виктора это было сногсшибательной перспективой, возможностью впервые добиться композиторского признания на международном уровне. Он, не мешкая, согласился.

Живи мы в любой другой европейской стране, мы бы вместе с мужем отпраздновали его триумф в Париже, куда бы он приехал ко мне. Но мы оба понимали: если Виктору разрешат выехать за пределы Чехословакии, я вынуждена буду вернуться на родину заложницей.

Ничего не поделаешь: власти ни за что не позволили бы нам оказаться в Париже вдвоем. Бросив учебу на половине срока и махнув рукой на все свои парижские грезы, я упаковала вещи и попрощалась со студентами Ресген-Шампьон. Со слезами на глазах, не зная, удастся ли мне когда-нибудь вернуться в этот прекрасный город, я поехала домой, чтобы дать Виктору насладиться славой. В Париже его ждал огромный успех.

8. Освенцим-II – Биркенау, 1943

АД начался сразу же. Сотни людей, покинувших Терезин 19 декабря 1943 года, мужчин, женщин и детей, молодых и стариков, втиснули в вагоны, как скот: они могли только стоять. Ледяной холод и темнота. На пятьдесят человек – одно ведро. Мы не могли позаботиться о соблюдении элементарной гигиены. Поезд находился в пути три дня, поскольку передвигался в основном ночью. Достоинства у нас больше не было.

Единственное окно располагалось высоко, и лишь некоторые видели, как мы едем на восток по чужеземной равнине. Никакой еды, никакого питья. Нас страшно мучил голод, но жажда терзала еще сильней, от нее распухали языки.