Венди Холден – Сто чудес (страница 22)
Я постаралась удержать смех.
– Я очень сожалею, – сказала я непритворно, хорошо представляя, какую трепку может задать начальство ответственному чиновнику низшего звена, если кто-нибудь выскользнет из их сетей. – Я вот что вам скажу, я и в самом деле не хочу вам портить отпуск, просто дайте моему мужу тоже отправиться на выходные отдохнуть, а сама я съезжу в Зальцбург как-нибудь потом.
Я слышал, как заскребли пол ножки стула, когда чиновник отодвинулся от стола и встал. Он прошелся по комнате, потом сел обратно. Все это казалось мне смешным: мелкая сволочь, опасающаяся потерять свою маленькую должность и мучающаяся сомнениями, вернусь я или нет. Мне вправду было жаль его.
Наконец он постановил штамп на моих документах и воскликнул:
– Ну что ж, я думаю, можно рискнуть!
Я не могла поверить. Мы прекрасно провели время, поехав в Австрию с другими чехами на автобусе. Но там возникла другая забавная ситуация. У нас было очень мало денег. Мы не могли позволить себе заплатить за билеты на главный концерт и страдали от жажды, поэтому ходили в киоск и спрашивали самый дешевый лимонад, а киоскер смеялся: «Зачем вам самый дешевый, если у вас такие дорогие фотоаппараты?» Он не мог понять – как это у нас нет наличных денег.
А мы в свою очередь смотрели на старые аппараты «лейка» и удивлялись, что кто-то на Западе считает их роскошными.
Виктор решил, что нам нужно побывать на всех концертах в программе, и, умея налаживать отношения, он отправился к дирижеру и рассказал ему о нашем несчастье. Тот добросердечно позволил нам посещать репетиции. Я помню, как потом стояла на мосту в Зальцбурге и говорила Виктору, как мне тут нравится и как соблазнительно было бы тут остаться.
Мы оба понимали, что всерьез об этом не может быть и речи. В Праге жила моя мать. Отец Виктора – в Богемии. Мы обрекли бы их на страшные страдания.
ЗА ВСЕ ГОДЫ, проведенные под властью коммунистического режима, мы с Виктором вместе выезжали из страны только пять раз – два раза в Зальцбург, дважды в Цюрих, когда его произведения исполнялись в этом городе, и однажды в Москву, потому что один из его квартетов решили сыграть и там.
Никогда бы не подумала, что Виктору захочется посетить Советский Союз, и то, что он принял приглашение, потрясло меня. Я-то бывала в Москве неоднократно, работая на «Прагоконцерт», и понимала, что Виктор растеряется в ней. Он запаникует уже в аэропорту, когда обнаружит, что его никто не встречает, и прождет не меньше часа из-за особого отношения русских ко времени. У меня тогда была советская учебная виза: меня пригласили вести мастер-класс игры на клавесине у нескольких русских профессоров музыки. Поскольку не было и тени подозрения, что нам заблагорассудится остаться в СССР, мне позволили сопровождать Виктора.
В Москве меня всегда сопровождал так называемый переводчик, который на самом деле был осведомителем на службе у властей. Некоторые из таких переводчиков казались мне людьми примитивными, другие – хорошо образованными, интеллектуальными, и я вела себя с ними дружелюбно, расспрашивала об их жизни. Одна женщина-переводчица была очень доброжелательна и подарила мне что-то из янтаря, который мне нравился. Она выглядела несчастной из-за своих обязанностей, очень подозрительной, поэтому я спросила: «Либо вы сами служите в госбезопасности, либо думаете, что я, так какой вариант из двух?»
Она тут же расслабилась и объяснила. Ее дед и отец были сосланы в Сибирь за политические преступления.
– Если я тоже в итоге попаду туда, как мне быть? Я устала от всего этого, поэтому пошла на работу переводчицы. Так мне по крайней мере удается общаться с интересными людьми.
Мы мгновенно подружились.
С Виктором у нас был другой удивительный сопровождающий, молодой человек, изучавший драматическое искусство в Праге. Первое, что он сказал, когда мы прилетели в Москву:
– У меня есть билеты в Большой театр, куда я должен отвести вас, но я не хочу. Лучше я отведу вас в театр поскромнее, но зато передовой. Думаю, вам больше понравится там.
Еще он показал нам выставку фотографий и без конца болтал со мной обо всем, что узнал в Праге, от нашей музыкальной культуры до концлагерей. И он показал нам настоящую Москву. Я помню, что он сопровождал нас в дом одного из моих русских профессоров, там нас усадили вместе с членами семьи за стол с голубым сыром. Мы все очень обрадовались такому угощению. Я не призналась, что сыр с плесенью довольно легко купить в Праге.
Несмотря на то что концерт Виктора пользовался огромным успехом в Москве и сам он привлек к себе всех на международном симпозиуме композиторов, куда его пригласили, город производил на него тягостное впечатление. Его звали приехать туда в следующем году, но он не стал скрывать чувств и отказался. Мне он сказал:
– Я просто хочу домой.
Добрый, очень чувствительный Виктор слишком близко подошел к сердцу сталинизма и источнику всех наших трудностей.
6. Терезин, 1942
Утро нашего отъезда в Терезин было холодным и туманным. Мама, папа и я встали засветло и молча оделись. Никто из нас не спал в ту ночь. Закутанные в несколько слоев одежды, мы с трудом шли на место сбора, с тяжелым сердцем и тяжелыми чемоданами.
Нацисты предпочитали начинать дело пораньше, чтобы другие не видели, какое зло они творили, но злосчастным стуком ботинок по мостовой мы перебудили многих. Большинство жителей города спешили убраться с улиц и запереться дома, но некоторые из друзей и покупателей возникли перед нашими глазами из тумана: они желали нам удачи и прощались. Архиепископ проводил мессу в церкви Св. Варфоломея, где верующие молились за нас.
Как только мы очутились в Соколовне, с нами стали обращаться очень грубо, пинками заставили построиться в шеренги и ждать регистрации с тысячами других обреченных. Согнанные вместе криками и ударами палок, мы простояли несколько часов, пока наконец офицер СС не пересчитал нас. Мой отец смотрел на него с таким нескрываемым презрением, что получил сильный удар по лицу. Папа не казался испуганным. Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь осмелился так вести себя с моим отцом, и мое сердце сжалось от страха.
В начале 1941 года прошли три основных транспортировки из Пльзеня, во время каждой из них отправилось в лагерь примерно по тысяче человек. До нас туда послали несколько сот молодых «добровольцев», выбранных для того, чтобы подготовить обветшавшие здания гетто к прибытию новых жильцов. Этим «добровольцам» обещали лучшие условия содержания или то, что они не будут заточены в гетто. Все оказалось ложью. Их называли
Наша партия «Т» отправилась в Терезин 26 января 1942 года. Мой номер был Т 345, его написали на бумажке, которую я должна была носить на шее. Номера моих родителей были T346 и T347. С указанного дня мы не могли говорить наши имена, когда к нам обращались представители СС, – только номера. Началось постепенное стирание наших личностей.
В Соколовне еще несколько часов прошло перед тем, как нам отдали приказ маршем идти на вокзал, а там затолкали в вагоны для скота. В переполненном поезде мне стало очень плохо. Не знаю, нервы ли тому виной или я что-то съела, но я чувствовала себя больной и изможденной. Чтобы успокоиться, я проигрывала в уме баховскую сарабанду вновь и вновь, тихо напевая ее и вспоминая, как в последний раз играла с Мадам.
Музыка, звучавшая в моей голове, была в те часы для меня важнее, чем когда-либо еще. Она ничего не весила, и нацисты даже не подозревали о ней и не могли отобрать ее у меня. Музыка была моей и только моей.
Когда мы прибыли на станцию за три километра от гетто, всем приказали двигаться дальше пешком – молодым, старым, здоровым и больным: молчаливое шествие призраков на серой заре. Лишь через два часа мы достигли ворот города-крепости, имевшего форму звезды и окруженного рвом, покрытым травой валом и высокими кирпичными стенами.
В гетто управляла своя администрация во главе с еврейскими старейшинами, но под надзором чешской полиции, гестапо и СС. Последние надзиратели располагались в сооружении под названием Малая крепость. Они наблюдали, как нас гнали в большой амфитеатр, где мы опять должны были стоять, пока нас считали. Тогда я потеряла сознание. А когда пришла в себя, я увидела лицо молодого человека, смотревшего на меня добрым взглядом и спрашивавшего моих родителей по-немецки: что с ребенком? Она больна?
Отец ответил по-чешски, что я просто устала и что они сами позаботятся обо мне. Мы сидели на чемоданах, задаваясь вопросом, как нас разместят. Моих деда и бабушку по отцу Йиндржиха и Паулу отвели в барак для стариков. Полные страха за них, мы обнялись на прощание. Нам сказали, что мы увидимся с ними через несколько дней. Меня утешало то, что дедушка отличался необычайно хорошим здоровьем и выглядел моложе своих восьмидесяти благодаря физическим упражнениям. Но у моей «Бабички», некогда столь бодрой, застыло выражение безнадежности в глазах. В семьдесят один год она уже ничем не напоминала ту полную сил женщину, что наслаждалась поездками на Французскую Ривьеру и водила меня на концерты и оперы, спектакли и фестивали. Я опасалась, что в Терезине ей не выжить.