Венди Холден – Сто чудес (страница 19)

К своему удивлению, я получила письмо, в котором меня уведомляли, что я выиграла фортепьянный конкурс «Прагоконцерта». Я мало понимала, что это значит. Начать работать пришлось почти сразу, и я пробыла в деле четыре года. Моими товарищами-«победителями» были сопрано Людмила Дворжакова, виолончелист Йозеф «Пепик» Хухро и скрипач Вацлав Снитил, все отчаянно нуждавшиеся в деньгах. Вместе мы составляли так называемое «Шоу Пражского варьете». Я многократно размышляла после победы в конкурсе, стоило ли мне на самом деле в это ввязываться, особенно когда сидела в холодной комнате за сценой или в мрачном гостиничном номере, поджидая своего выхода и не зная, что с нами дальше будет. График был мучительным, размещение – кошмарным, а работа – неблагодарной. Нам всем часто казалось, что у нас нет никакого будущего.

В программе перед нами выступали то силач, поднимавший тяжести, то сверхгибкий гимнаст, то клоун по прозвищу Дядя Едличка, то женщина с дрессированными щенками. За происходящим наблюдал распорядитель, а рабочие или шахтеры, только что поднявшиеся из забоя, сидели с напряженными лицами, в сигаретном дыму тупо созерцая наши усилия. Каждый день мы спрашивали себя, чего распорядитель захочет от нас на этот раз.

Иногда я вместе с другими музыкантами исполняла Дворжака или Баха, а иногда выступала одна. Также я должна была аккомпанировать сопрано, певшей популярные песни. Всякий раз, когда я играла сольно, наш администратор вызывал меня на сцену – обычно эстраду, привезенную нашим автобусом, – и говорил равнодушной публике: «А теперь Зузанка что-нибудь вам сыграет!»

Редко хоть кто-нибудь аплодировал, я садилась за инструмент, а распорядитель спрашивал: «Ты знаешь ноты, Зузана? Сможешь сыграть нам – до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до?» Я послушно нажимала на клавиши, как дрессированная собака.

– А теперь до? – подмигивал он мне с заговорщицким видом. – А теперь бетховенскую «Аппассионату»! – восклицал он торжествующим голосом, и я начинала сонату Бетховена № 32 в фа миноре. У пианино, на котором я играла, не было колесиков, их заменяла почему-то рама от лошадки-качалки. Если я наклонялась, оно подавалось назад.

Сейчас легко посмеяться над всем этим, но следует сказать, что тогда мне было совсем не смешно. Какая-то безумная деградация, страшное унижение. Мы собирались после выступления в одном номере отеля, завернувшись в одеяла, поскольку там всегда бывало холодно, и обсуждали, чего еще нам ждать. Мы думали, что наше будущее будет таким же, как настоящее, потому что так обстояли дела в Советском Союзе. Культуру распространяли и поощряли именно таким образом. Нам было страшно провести всю жизнь так, а ведь мы еще принадлежали к числу привилегированных музыкантов как солисты, выигравшие конкурс «Прагоконцерта». Нам завидовали – нам хоть что-то платили за музыку.

По утрам нас иногда посылали играть для детей в детских садах и в начальной школе. Когда Хухро становилось невтерпеж, он ставил в сторону виолончель и говорил: «Ребята, я расскажу вам сказку». И он рассказывал им сказки, которые пользовались значительно большим успехом, чем Дворжак в си миноре.

На заводах и фабриках играть было приятнее, чем в грязных пивных, но нам часто приказывали исполнять народную пьесу «Червена сукинка» («Красная юбочка»), пока у нас лица от нее не зеленели. Но там по крайней мере бывали интересные беседы с рабочими после концерта, и многие из них, на удивление, выражали искреннюю признательность и задавали вполне осмысленные вопросы о технике и истории каждого исполненного произведения.

Я помню битком набитый зал при одной шахте в Остраве в 1954 году, где всем работникам дали часовой перерыв на прослушивание музыки перед следующей сменой. Они стояли перед нами в мешковатой верхней одежде, со скрещенными руками, ожидая, что их будут развлекать. По такому случаю сопрано Людмила Дворжакова выступала со скрипачом Владей Ясеком, а «Старик», профессор К.П.С. Садло прибыл, чтобы открыть дискуссию после концерта.

– У кого-нибудь есть вопросы? – спросил Садло, улыбаясь слушателям после исполнения гайдновской 104-й симфонии в ре мажоре.

Поднялась рука.

– Да. Сколько платят скрипачу за выступление? – спросил молодой рабочий.

Зал одобрительно загудел, люди кивали и смеялись.

К.П.С. повернулся к скрипачу:

– Ну что ж, товарищ, можете вы нам сказать, сколько получите за сегодняшнее выступление?

Ясек негромко назвал сумму, по-моему, что-то около 600 чешских крон (примерно 20 евро), и люди взревели, они вскидывали кулаки и выкрикивали:

– Как же так? Мы должны работать целый месяц за эти деньги, а он получает их за один вечер!

Профессор улыбался, ожидая, пока шум уляжется. Окинув взглядом зал, он спросил:

– А кто из вас человек по-настоящему сильный?

Опять поднялась кутерьма, пока они все не сошлись на кандидатуре гиганта по фамилии, кажется, Франта.

– Не могли бы вы подняться на сцену? – попросил К.П.С. этого человека, вытолкнутого вперед. Садло взял скрипку и вручил ему в огромные руки. –   Теперь, товарищ, я хочу, чтобы вы встали так, как стоял скрипач на протяжении часа, с инструментом на плече и высоко держа руки, словно играете для нас Гайдна, хорошо?

Все шутили и смеялись, когда Франта исполнил просьбу профессора, приняв позу скрипача с помощью Садло и Ясека, и с торжествующей ухмылкой посмотрел на товарищей.

– Давайте посмотрим, сколько Франта выдержит в этой позиции? – предложил профессор, взглянув на часы.

Тем временем мы сыграли что-то, Людмила пела «Песенки на одну страницу», и я стала замечать, что у Франты затряслись руки, а затем колени. Лицо силача покраснело, а потом посинело, он начал корчиться от напряжения. Зал взорвался грохотом: люди орали до воя, подбадривая шахтера, топали ногами, били жестяными тарелками о стены, выкрикивали имя Франты, требуя, чтобы он не сдавался. Со звучавшим нараспев именем «Франта! Франта! Франта!» они протискивались вперед, желая лучше видеть своего героя. Я заметила, как по рукам ходили деньги, а шум в буквальном смысле оглушал. Наконец все тело силача задрожало от напряжения.

По часам профессора он продержался больше пятнадцати минут, потом уронил руки и со стыдом повесил голову. А люди кричали и улюлюкали.

Когда они наконец немного утихомирились, К.П.С. дружественно похлопал Франту по спине и попросил всех поаплодировать ему.

– Теперь, может быть, вы поймете, почему скрипач зарабатывает столько. Он не просто стоит так, как вы видели, целый вечер, но еще и играет благодаря таланту и познаниям прекрасную музыку для всех нас. Поэтому, пожалуйста, овацию всем исполнителям!

Рабочие признали себя побежденными в споре, опять оглушив нас, но уже выражением своего восхищения.

Именно такие рабочие подвергли себя огромному риску, восстав против коммунистических хозяев страны через год после нашей с Виктором свадьбы. Несмотря на общую подавленность сталинизмом, в нашей беспокойной стране вскипело возмущение.

Хотя Сталин умер в марте 1953 года, правительство выдвинуло программу реформ на советский лад, с коллективизацией сельского хозяйства и приоритетом тяжелой промышленности. Еды становилось мало, цены на государственные товары взлетели, инфляция достигла 28 процентов.

Ходили устрашающие слухи о том, что экономика на грани краха и что, возможно, необходимой окажется денежная реформа. Потом в конце мая избранный президентом Антонин Запотоцки произнес речь, заявив, что эти слухи – абсолютная ложь и распускаются для того, чтобы подорвать веру в социалистический строй. На следующее утро банки не открылись. Все произошло мгновенно. Стоимость денег упала до соотношения пятьдесят к одному. Наши банковские счета были заморожены, разрешали только получить со счета небольшую сумму денег на почте. Внезапно вся нация обнищала.

Удар предназначался спекулянтам, удерживавшим товары под спудом, и должен был сокрушить «врагов-буржуа». То, что банкам приказали заблокировать какие угодно снятия крупных сумм со счетов, широко расценивалось как воровство, до которого опустилось государство.

Мы с Виктором жили тогда у моей матери в Пльзене. Пльзень – промышленный город, где основное население – рабочие, и мировоззрение тут несколько иное, чем в других частях страны, потому что город освободили американцы, а не советские войска. Маленькая квартира мамы находилась в современном доме через улицу от окружного суда, Дворца Правосудия, поэтому мы стали очевидцами всех событий.

1 июня около пяти тысяч рабочих, многие с огромного завода «Шкода», вышли на улицы протестовать против того, что их и так скудные зарплаты в реальности еще и урезывались на восемьдесят процентов. К ним на главной площади присоединились студенты и еще рабочие, они размахивали перед ратушей чешскими флагами и скандировали: «Долой коммунистов!» и «Нам нужны свободные выборы!»

Достойным памяти актом сопротивления, переросшим в восстание, было то, что они срывали советские флаги и портреты Ленина и Сталина. Бюсты коммунистических вождей швыряли вниз на главной площади. Восставшие пели наш национальный гимн и взяли штурмом Дворец Правосудия, чтобы освободить политзаключенных. Полиция не пожелала вмешиваться, поэтому властям пришлось призвать войска. Но многие солдаты тоже отказывались нападать на рабочих, поэтому верхушка прибегла к силам народной милиции, куда входили пламенные коммунисты.