Венди Холден – Гувернантка (страница 5)

— Выходи за меня! — задыхаясь от волнения, выпалил он.

Мэрион резко опустила чашку на блюдце и схватилась за подлокотники. Голова закружилась, точно она пила джин, а вовсе не эрл-грей. Она выхватила из кармана грязный платок — платок Валентина. И уставилась на Питера. Стук сердца гулко отдавался в висках. Какое замужество?! Ей ведь чуть больше двадцати, и она только начинает путь по ослепительной дороге жизни!

— Еще чаю, мадам? — подошла официантка с серебряным чайником в руках — она, вне всяких сомнений, слышала их разговор.

— Само собой, ты поедешь со мной! — добавил Питер, когда официантка ушла, и откусил еще немного от сэндвича. — Жить будем при школе.

Ослепительная дорога в ее воображении тут же исчезла за тоскливым фасадом школы, отрезанной от остального мира горами и глубокими озерами. И Питером, который был ей другом, но которого она вряд ли смогла бы когда-нибудь полюбить. Она не чувствовала к нему ни капли физического влечения.

— Что скажешь? — спросил он, ободряюще улыбнувшись. В зубах у него завяз кусочек салата.

Мэрион глубоко вздохнула.

— Питер, мне очень приятно… — начала она и невольно поморщилась, увидев в его светлых глазах надежду. — Но, если честно, о свадьбе я пока вообще не думаю. Работа для меня на первом месте, да и потом, мне ведь еще целый год учиться, — поспешно добавила она.

В его взгляде мелькнуло разочарование.

— Какая же ты карьеристка, Мэрион!

Она кивнула, радуясь, что он принял ее отговорку.

— Пожалуй, ты прав.

— Хорошо хоть, я не успел спросить разрешения на свадьбу у твоей матушки.

Мэрион мысленно возблагодарила за это небеса. Разговор вышел неловким, но ведь все могло сложиться куда как хуже! Узнай матушка после вчерашнего скандала, что она, Мэрион, не хочет выходить замуж за Питера, у той, всегда такой выдержанной и спокойной, точно случился бы сердечный приступ.

— Впрочем, я рад, что дело именно в работе, а не в том, что ты нашла другого парня.

Они расстались у универмага. Питер выглядел удовлетворенным, как человек, который узнал правду и сделал все, что было в его силах. Он быстро ушел, а Мэрион замешкалась. Возвращаться домой не хотелось. Матушка, которая по-прежнему сердилась из-за испорченного платья и несостоявшегося похода в театр, явно будет не в восторге от последних новостей.

Мэрион пошла по улочке, вдоль пекарен, радуясь, что можно прятаться в тени от зданий. Чем ближе она подходила к университетскому кампусу, тем роскошней становились дома, и тем отчетливее в них просматривались черты неоклассицизма. Наконец она приблизилась к самому университету с его множественными куполами, каменными портиками, украшенными статуями, канелюрами и элегантными широкими ступеньками. Именно так, по мнению Мэрион, и должен был выглядеть настоящий храм науки. Она забрела сюда безо всякой задней мысли — казалось, ноги сами ее принесли.

В кармане по-прежнему лежал обрывок газеты с адресом. И, конечно, носовой платок. Может, стоит заглянуть ненадолго в гости, раз уж она тут оказалась? Просто посмотреть одним глазком, как тут живут, и мигом уйти.

Швейцар со знающим видом указал нужную дверь. Сердце в груди у Мэрион взволнованно колотилось. Она думала, что страшно смутится, увидев Валентина, но вместо этого внутри вдруг вспыхнула радость.

— Я знал, что ты придешь, — заявил тот, ни капли не удивившись ее появлению.

Одет он был точно так же, как и вчера. На подбородке появилась щетина. Шею по-прежнему украшал красный шарф, а на рубашке темнели пятна крови. Неужели он прямо в этой одежде и спал?

В комнате царил сущий бедлам. Одежда валялась на полу, а дверца шкафа была распахнута, являя взору беспорядочный ворох бумаг. На каминной полке стоял бюст — по всей видимости, Ленина, — а на стенах были беспорядочно развешены плакаты, изображающие крепко сбитых крестьян и рабочих. Все вокруг было завалено газетами и книгами, тут и там стояли переполненные пепельницы. В комнате повисла удушающая вонь застарелого сигаретного дыма.

— Нельзя ли немного проветрить? — попросила Мэрион, зажав рот ладонью.

Валентин послушно бросился к окну. По тому, как неумело он возился с рамой, сразу стало понятно, что раньше он к ней никогда не подходил. Но все это скорее изумило Мэрион, чем ужаснуло. Она и не думала, что можно с таким равнодушием относиться к своему быту, так решительно пренебрегать уютом и порядком. Ей впервые встретился такой человек, и он казался ей удивительным и загадочным.

— А что ты изучаешь? — спросила она, силясь разглядеть корешки книг на полках. Большинство из них были повернуты к стене — видно было, что к этим книгам уже давно никто не притрагивался.

— Историю. Но на самом деле тружусь на благо будущего. Ради победы славной революции! — Приблизившись, он заключил девушку в объятия и поцеловал — а потом еще и еще.

Его постель была разобрана, а простыни — смяты и перекручены, но она этого не заметила. В ней вдруг вспыхнула слепящая, почти животная страсть. Они сорвали друг с друга одежду, и Мэрион ощутила теплое прикосновение его кожи. Валентин развел ее ноги в стороны и склонился над ней.

— Это твой первый раз? Не бойся, я буду бережен, — пообещал он.

Она вцепилась в его мускулистую спину и прошептала:

— Это ни к чему.

А после все изменилось. Казалось, мир рассыпался на кусочки, а потом собрался заново, но совсем не так, как раньше. А Мэрион вдруг накрыла волна спокойствия и радости, точно она наконец обрела то, чего так долго искала.

Глава четвертая

Начались летние каникулы, и Мэрион приступила к работе в семействе Левесон-Гоуэров. Денег ей платили немного — даже меньше, чем она рассчитывала, но, как правильно заметила матушка, бедным выбирать не приходится. Мэрион часто вспоминался Грассмаркет. Дом Кроуфордов богатством не отличался, но и назвать его нищенским тоже было никак нельзя.

А вот дом адмирала, напротив, блистал великолепием. По всему чувствовалось, что здесь живут выходцы из совсем иного социального слоя. Ничего подобного Мэрион в жизни не видела. Дом с прислугой был ей в новинку, точнее сказать, показался удивительно старомодным. Держать прислугу в эпоху всеобщего избирательного права и изобретения всевозможной бытовой техники — это сущий анахронизм, во всяком случае, таково было ее убеждение. То же она думала и об иерархии, запрещавшей слугам с ней разговаривать. Как гувернантка она занимала промежуточную ступень между семьей и обслугой.

Неписаный закон нарушала разве что кухарка — вот уж кто любил поговорить (по большей части о своих нанимателях и об их связях в высшем обществе). Всякий раз, когда Мэрион проходила через кухню по пути в дом — или из дома, — кухарка неизменно потчевала ее отборными сплетнями. Вот только Мэрион они нисколько не интересовали.

Знала ли она о том, что герцогиня Йоркская приходится леди Роуз Левесон-Гоуэр сестрой? Нет, не знала. А слыхала ли, что леди Роуз зовет сестру Желторотиком? Нет, но это ее нисколько не заботила. А рассказывали ли ей, что достопочтенного Уильяма Спенсера Левесона-Гоуэра, супруга леди Роуз, друзья называют не иначе, как Пушинка? Это Мэрион позабавило. Пушинками обычно зовут худощавых и легких людей, а в адмирале веса было фунтов за двести[10].

По мнению кухарки, леди Роуз могла бы подыскать себе куда более выгодную партию, чем адмирал Росайта. И в это было нетрудно поверить. Леди Роуз была чудо как хороша собой — точно красавица со старомодной валентинки. У нее были овальное лицо и нежная кожа цвета густых сливок. Природа наделила ее прямыми черными бровями, тонким, ровным носом и золотистыми волосами. Но больше всего в ее облике поражали сияющие глаза фиалкового цвета.

— Так вот! — продолжила кухарка, многозначительно округлив глаза, чтобы подчеркнуть значительность сведений, которые она намеревается сообщить. — Поговаривают, что ее светлости предлагали руку и сердце раз двадцать, а то и больше! Даже сам принц Уэльский — и тот был от нее без ума!

— Ну надо же… — отозвалась Мэрион, прекрасно понимая, что кухарка не заметит в ее голосе ни тени иронии.

Миссис Кроуфорд, напротив, всегда с нетерпением ждала новостей из мира аристократов и выслушивала их с большим удовольствием. Поэтому Мэрион пересказывала ей все, что только могла упомнить. После отъезда Питера, ставшего для матушки настоящим потрясением, радостно было видеть, как она наслаждается своей близостью к придворным кругам. О том, что ее дочь теперь вхожа в общество сильных мира сего, тут же узнали буквально все — и друзья, и соседи, и даже покупатели в очереди к прилавку мясника.

А вот близость дочери с Валентином миссис Кроуфорд отнюдь не радовала. Она с самого начала невзлюбила этого молодого человека и оказалась совершенно нечувствительна к его чарам, а его фамильярная манера возмутила ее до глубины души. Питер никогда бы себе не позволил заявиться на порог без приглашения, называть хозяйку дома не иначе как «миссис К.» и беспардонно лакомиться всем, что только найдется в буфете. Выслушивая все эти жалобы, Мэрион каждый раз думала о том, что Валентин позволяет себе много других дерзостей, о которых Питер не осмелился бы даже мечтать — дерзостей, которые приносят ей столько радости и наслаждения.

Политические взгляды Валентина тоже вызвали у миссис Кроуфорд острое неприятие.