Велес Дубов – Ярослав и Домовой (страница 1)

Велес Дубов

Ярослав и Домовой

Новый дом

Стоял на опушке дремучего леса дом. Большой, крепкий, сложенный из вековых брёвен – каждое такое толстое, что и взрослому мужику в одиночку не обхватить. Бревна потемнели от времени, но не гнили, а казались лишь крепче, словно напитались силой земли. Крыша, крытая почерневшим тёсом, гордо поднималась коньком к небу, а маленькие оконца с резными наличниками глядели на мир, как добрые, но уставшие глаза.

Когда семья Ярослава впервые подъехала к дому на телеге, гружёной скарбом, мать, Акулина, всплеснула руками:

– Ишь ты, какой богатырь! – она поправила платок на голове. – Тут, поди, целый век жить можно. Не то, что наша старая хибарка.

Их прежний дом и впрямь был мал да ветх. Стоял он на окраине старого городища, ютился меж таких же бедных строений, и вечно в нём гуляли сквозняки. А здесь – простор, тишина и пахло не так, как в других домах. Пахло не только хлебом и берёзовыми дровами. Пахло чем-то древним и забытым: сушёными травами, свисавшими пучками с потолочных балок, старой древесиной, что помнила тепло человеческих рук, и тихой, доброй памятью.

И вот поселилась они здесь: отец, Иван – мужчина серьезный, с натруженными руками и вечно сдвинутыми бровями, мать Акулина – хлопотливая да ласковая, и их маленький сын Ярослав. Было мальчику уже пять лет, рос он крепышом, но во всей округе никто ни разу не слышал его голоса. Не потому что нем был, а потому что молчал. Просто молчал. Смотрел на мир большущими серыми глазами и всё понимал без слов. Бывало, скажет ему мать: «Ярик, принеси ложку», а он уже тащит. Чуял он все будто сердцем.

Переехали они сюда не от хорошей жизни, а по нужде. Дом этот принадлежал дедушке Ярослава, отцу Ивана – знахарю Мирону. Не стало деда Мирона минувшей осенью. Ушёл тихо, во сне. Иван, хоть и был единственным сыном, на похороны не приехал. Гордость, или обида старая помешала – о том никто не знал, да и сам Иван старался не думать. Других наследников у деда не было, вот и решил Иван, махнув рукой на прошлые ссоры, продать их прежний домишко и перебраться в родовое гнездо. Места много, воздух чистый, да и для Ярослава приволье.

Отец с матерью с утра до вечера хлопотали. Иван сундуки таскал, тяжёлые, дубовые, на место ставил. Лавки вдоль стен расставлял, ворота скрипучие маслом смазывал, пробуя петли – не разболтались ли. Лицо у него было серьёзное, даже хмурое. Всё ему чудилось, что за ним кто-то следит. Оглянется – никого. Только тени от печи пляшут.

– Будто кто-то живёт здесь, кроме нас, – говорила Акулина мужу шёпотом, вытирая пыль с полатей. Вздыхала она часто, оглядывалась на тёмные углы.

– Так дед жил, – отвечал Иван хмуро, не поднимая глаз. – Только теперь его нет. И никого больше нет.

– А я и не про людей, Ваня… – тихо молвила Акулина, но договорить побоялась.

Ярослав же не суетился. Он ходил по дому тихо, как тень, и всё прислушивался. Для него дом не был пустым. Он был живым. Где-то в стене скрипнет балка – не просто так, от ветра, а словно ступил кто-то незримый, тяжёлый и осторожный. Где-то за печкой сухая солома зашуршит – хотя ветра в избе нет и мыши пока не завелись. Где-то тень мелькнёт по стене быстрее кошки – моргнёшь, а её уж и нет. Родители не замечали. Они были слишком погружены в заботы, в перестановку мебели, в мытьё полов. Им было не до мелочей. А Ярослав всё подмечал, наматывал на ус и запоминал. Ему было не страшно, а любопытно.

Однажды, когда родители вышли во двор перебирать старую утварь, Ярослав забрался в горницу, где дедушка прежде спал и лечил людей. Там было чисто, но пахло особенно сильно – полынью и мятой. В углу стоял большой сундук, окованный почерневшими железными полосами, с секретным нутром. Раньше Ярослав такие только в сказках слышал. Крышка была не заперта. Мальчик потянул тяжёлую крышку – та поддалась со старческим скрипом, и из сундука пахнуло древностью.

Заглянул Ярослав внутрь и ахнул про себя. Лежали там стопки льняных рубах, тонкой работы, вышитые красными и чёрными узорами – берегинями да крестами. Рядом витые пояса из разноцветного шёлка. В мешочках из замши шуршали камешки-самоцветы – одни синие, как ночное небо, другие красные, как капли крови. А на самом дне, на тёмном бархате, притаился он – коготь медвежий. Большой, чёрный и поблескивающий, будто внутри него звёздочка горит. К нему был привязан кожаный шнурок, мягкий и прочный.

Ярослав осторожно протянул руку и взял коготь. Сперва тот показался ледяным, словно его только что из ручья достали. Но как только пальцы мальчика сжали его покрепче, коготь вмиг оттаял, наполнился теплом и даже, показалось, тихо загудел, как дальний пчелиный рой. Будто сердце внутри него забилось, маленькое и живое. Надел мальчик амулет на шею, спрятал за пазуху. И сразу так легко на душе стало, словно невидимая добрая сила подхватила его и подкинула к самому небу, к солнышку.

И тут, среди бела дня, в горнице стало будто сумрачнее. Почудилось Ярославу, что кто-то шипит тихо-тихо, хотя кошек в доме отродясь не было. Поднял он голову и посмотрел в тёмный угол за печью. А там, в самой глубине, где копился вековой мрак, два огонька вспыхнули. Янтарные, как спелые угольки в потухшей печи. Смотрят они на него. Не мигают. Глядит на них Ярослав, а страха нет и в помине. Чует он сердцем: не причинят они вреда. Чужого бы давно выжили, а его – не трогают. Посмотрели глаза на нового маленького жильца, на коготь, что свисал с его шеи, будто узнали что-то родное, и исчезли в темноте, растворились, словно их и не было.

«Домовой», – подумал Ярослав. И с трепетом, на цыпочках, подошёл к печи, заглянул за неё. Там было пусто и темно. Только старый веник стоял в углу да паутина под потолком.

Вечерело. Солнце устало ушло за лес, окрасив небо в багрянец. В большой избе стало темно, и Акулина зажгла лучину, вставив её в светец. Огонёк заплясал по стенам, тени стали длинными, вытянутыми, зашевелились по углам. Иван зевнул, разминая затёкшую спину.

– Спать пора, – сказал он устало. – Завтра ещё много дел: надо погреб проверить, да крыльцо подлатать.

Вскоре дом затих. Тишину нарушали лишь мерное похрапывание отца да тихое сопение матери. Только Ярослав не мог уснуть. Лежал он на лавке, укрытый тулупом, и тихонько теребил пальцами коготь на груди. В темноте избы он слабо светился, излучая спокойное тепло. Чувствовал мальчик, что настоящий хозяин дома не он и не родители. И хозяин этот не рад новым гостям. Будто прочитав его мысли, в темноте, за печкой, кто-то тяжело и горестно вздохнул. И от этого вздоха у Ярослава защемило сердце, так жалко ему стало невидимого ночного жителя.

Ночные проказы

Ночь опустилась на лес густая, плотная, хоть ножом режь. Месяц, словно любопытный глаз, выглянул из-за рваных туч, осветив окно избы своим серебристым, холодным оком. В доме стояла зыбкая тишина, которая еще заметнее делала тихие звуки: за печкой деловито стрекотал сверчок, где-то под половицей возилась мышь, да угли в печи изредка потрескивали, роняя искры в золу.

Ярослав не спал. Он лежал на лавке, укутавшись в тяжёлый тулуп, и смотрел, как лунные блики играют на стене, рисуя причудливых зверей. Коготь на его груди лежал спокойно, лишь чуть заметно пульсировал теплом, как сердце спящего птенца. Мальчик думал о том, кого видел днём за печкой. Не злой, нет. Скорее, печальный. Или сердитый? Если и впрямь домовой, то что ему надо?

Вдруг тишина была нарушена. Половица возле двери жалобно скрипнула. Потом другая, ближе к печи. Скри-и-ип… скри-и-п… Будто кто-то незримый ходил из угла в угол, изучая незваных гостей, нарушивших его покой.

Иван спал чутко – сказывалась давняя привычка. Он открыл глаза и резко сел на кровати. Сердце колотилось, в горле пересохло. Лицо в полумраке казалось высеченным из камня: нахмуренный лоб, сжатые губы.

– Кто здесь? – спросил он хриплым шёпотом, вглядываясь в темноту.

В ответ – лишь шорох соломы, которой была прикрыта лавка, да лёгкое поскрипывание половиц под чьими-то невидимыми шагами.

Акулина вздрогнула во сне, потом проснулась и испуганно натянула одеяло до самого носа. Из-под одеяла донёсся её приглушённый голос:

– Ох, заступники праведные… Вань, а Вань, мне чудится, что мы не одни… Слышишь… Будто ходит кто…

– Спи, – резко оборвал её Иван, хотя у самого по спине пробежал холодок. – Это ветер в трубе играет. Или мыши завелись. Старый дом, мало ли… Ложись и не тревожься.

Но ветра на улице не было – ни одна ветка за окном не шелохнулась. А мыши… мыши так тяжело не ступают.

Ярослав же лежал на своей скамье тихо, как мышо́нок, и всё видел. А видел он то, чего родители заметить не могли. Из-за печи, из самого тёмного угла, медленно, словно нехотя, выступила фигура. Сначала показались два янтарных глаза – они горели ровным, немигающим светом, как свечи в потёмках. Потом проступило и всё остальное: маленький, сгорбленный старичок, весь лохматый, всклокоченный, в старой, выцветшей рубахе, латаной-перелатаной. Борода у него была седая, косматая, а волосы на голове торчали в разные стороны, будто он только что вылез из берлоги. Глаза его – янтарные, глубокие – светились не злобой, а досадой и глухой, старческой обидой.

Домовой постоял, привыкая к темноте, оглядел спящих родителей, и на его сморщенном лице появилось выражение крайнего неудовольствия. Он покачал головой, пожевал губами и беззвучно прошептал что-то сердитое.