Вазир ибн Акиф – Прах имени его (страница 9)

Карфаген должен быть разрушен.

– Господин, что это? Точнее, простите, – кто это?

– Сам пока не знаю. Хочешь придумать ей имя?

Рабыни, смуглые и хрупкие восточные красавицы, знавшие самые страшные секреты наслаждения – те, где смерть сплетается со страстью, – давно не удивляли карфагенян, разве что нищих. Но эта дикарка привлекала внимание еще до того, как Баалатон объявил, что забрал ее из страны Медных Барабанов. Анвар удивлялся больше остальных, так и сказал: не привык видеть в доме господина женщин, разве только врачевательницу Фиву; она – на особом счету.

Дикарка привлекала внимание. Почти всегда – недоброе.

Едва вернувшись на корабль, довольный запыхавшийся Баалатон тут же затребовал прочную веревку и связал дикарку по рукам и ногам, пока другие с любопытством рассматривали ее, словно ручную обезьянку. Если миг назад спутники собирались потешаться над Баалатоном, бросившим золотой песок – забрали себе, чего же добру пропадать, – то теперь обо всем позабыли, и сам Баалатон потешался над ними. Весь обратный путь торговцы и путешественники скользили по дикарке взглядами и расспрашивали Баалатона: откуда? Как, действительно та самая? Из народа Медных Барабанов? Такая бледная кожа…

Дикарка и правда была бледной, не считая нескольких темных пятен на лопатках и бедрах. Наряд – совсем простой, только юбка, ожерелье из красных камушков да прикрывающая грудь ткань, – притягивал еще больше взглядов. Если же кто-то не отворачивался и не смотрел только на полуобнаженную грудь, если задерживал внимание на хрупком лице, то вскоре вздрагивал, видя сдвоенный зрачок правого глаза – как у трибаллов и иллириев, что насылают ненастья, презренно взглянув на человека или животное[28]. Баалатон усмехался: ждал, что, несмотря на этот изъян, его будут осаждать предложениями купить «заморскую обезьянку», предлагать взамен золотой песок или весь нераспроданный товар и давать честное слово рассчитаться сверх того на суше.

Не продал бы. Но на палубе держал специально.

Очнувшись, дикарка забегала глазами, но не произнесла ни слова, даже не вскрикнула, и Баалатон, кликнув двух крепких моряков, проследил, как ее отнесли в трюм и уложили на джутовые мешки, забитые товарами. Дикарка не вырывалась – только раз, сразу после пробуждения, будто еще не отойдя ото сна, беспомощно дернулась.

Корабль зашел в квадратную торговую гавань Карфагена. Баалатон развязал дикарке ноги. Поймав удивленный взгляд, сказал:

– Мне плевать, понимаешь ты меня или нет, но пойдешь сама. Не собираюсь тебя больше таскать. Ясно?

То ли поняла, то ли догадалась – Баалатон не стал разбираться. Но показалось, что дикарка еле заметно кивнула.

Пока шли через город к дому – Баалатон специально провел ее через рынок, крепко держа за руку, – их не стесняясь обсуждали: глазели, говорили в полный голос, а не как обычно, перешептываясь по углам, сплетничая в винном дурмане. Баалатону казалось, будто он – герой легенд и сказаний, несущий военный трофей, голову чудовища, золотые яблоки или долгожданное пламя; о нем обязательно сложат хвалебные песни, поэты и льстецы растекутся красноречием по пергаментам, а он будет чувствовать все тот же причудливый фантомный вкус на губах, что и сейчас; так, понял вдруг, ведь ощущается первый глоток славы – сладкий и чересчур крепкий.

Настоящий же трофей грел душу в кожаном мешочке рядом с кошельком, на поясе.

Баалатон обрадовался, что Фивы на первом этаже не оказалось. Отвел дикарку наверх и столкнулся с Анваром.

– Она такая бледная! – Анвар возвел руки к небу. – И эти пятна… и… ожоги!

Баалатон удивленно вскинул бровь – только теперь обратил внимание, как изменилась кожа дикарки: местами заметно посмуглела, покрылась пятнами от, очевидно, непривычного чудно́му подземному народу солнца. Ну ничего, полюбит жить на земле, а не под ней. Придется – выбора нет.

– Господин, только не говорите, что это… что она действительно из страны Медных Барабанов!

Дикарка стояла, опустив глаза.

– Угадал, Анвар, угадал! Не знаю, немая она или говорит на своей тарабарщине, а сейчас отмалчивается. Пока ни слова не произнесла. И не бойкая…

– Господин, и что вы хотите с ней делать?..

– Ну, боюсь, совсем не то, что обычно делают с восточными красавицами в нашем городе милейших праведных нравов, – усмехнулся Баалатон. Изучал тонкую, почти фарфоровую талию девушки. – Пусть пока побудет… допустим, рабыней в этом доме. А там… посмотрим. Такой товар многие ценят! А я ценю сам знаешь что – звон серебра. Приведи ее в порядок, ладно? И проследи. Да, кстати, Анвар, – ни слова Фиве. Пока. Даже если будет настаивать. Сам расскажу…

Баалатон потянулся развязать веревки на руках дикарки. Поддался порыву, коснулся выступающей ключицы, случайно задел бусы из красных камушков – легонько, тут же отдернул руку.

Для нее этого оказалось достаточно.

Замахнулась, собиралась ударить – промазала, но тут же накинулась и укусила за руку. Баалатон, вскрикнув, отвесил дикарке пощечину.

– Дрянь! Попадись ты кому другому, уже бы… Дрянь! Я вел себя с тобой как с человеком, обезьянка! А ты, паршивка…

– Господин, – поспешил успокоить Анвар. – Господин, боюсь, вы просто напугали девочку. Уверен, она голодна – ей надо поесть.

– Займись ею, Анвар, – повторил Баалатон, потирая руку. Следы зубов белели. – Разберемся с обезьянкой завтра. Я утомился и хочу побыстрее надеть свои украшения, а утром завершить сделку с Фалазаром. Чтобы больше не видеть этого надменного халдейского лица. – Он еще раз посмотрел на дикарку и прошипел сквозь зубы: – Дрянная обезьянка…

Быстро скрывшись в соседней комнате и умывшись, Баалатон поднялся на крышу: небо темнело, светилось молочными прожилками далеких звезд, по которым, как уверяли, халдеи высчитывали прихоть злого рока, резкие повороты судьбы и щедрые жесты удачи. Спать лег не сразу. Достал Драконий Камень и крутил в руках, хмыкая, когда мир отражался в гранях причудливыми вихрями растворившейся в воде краски.

Конечно, Баалатон не оставил драгоценность внизу – доверял Анвару как себе, но эта дикарка… Впрочем, будь хоть один, без Анвара и соседей, да что там, хоть один во всем городе, все равно бы взял Драконий Камень с собой – любовался бы не отрываясь, как иные любуются тлеющим закатным солнцем, а некоторые – обреченные, проклятые людьми и богами – собственным пленительным отражением. Драконий Камень грел душу, его не хотелось отпускать. Даже – мысль скользнула юркой змеей – продавать.

Баалатон спрятал Драконий Камень в одеяниях, которые специально кучей навалил на деревянную тахту, провел по руке, раненной в стране Медных Барабанов, а теперь еще и укушенной – следы от зубов покраснели, – и, обхватив Драконий Камень, уснул.

Вновь образы завихрились шаловливым дымом: увенчанные египетскими коронами василиски, чьи глаза искрились хищными гранатовыми рубинами; потом – слоны и верблюды, гибнущие в зыбучих песках беспощадной пустыни; медные барабаны прямо над ухом; лунный свет, тонущий в подземном мраке, и там – змеи, перегной, завядшие лепестки мака; нежные хрупкие руки, обхватывающие шею и тянущие вниз, в царство, откуда нет возврата…

Солнечный свет оплавил морок, обратив жидким сургучом.

Баалатон открыл глаза и застонал; решил, что просто нездоровится, но, едва приподнявшись на локтях, понял – ему невыносимо плохо. Мир вокруг вот-вот треснет, как дешевая, наскоро сделанная керамическая ваза, звуки – громче обычного, свет – обжигающий. Голова трещала; так, как сейчас, не тошнило после лучшего неразбавленного вина и напитков много крепче, даже после отвратительных, невесть из чего намешанных горьких лекарств Фивы.

Первое, что Баалатон сделал, – проверил Драконий Камень. Успокоившись, что тот на месте, встал с тахты, снова посмотрел на гранатовые прожилки – в солнечном свете Камень не казался загадочным, но сверкал прекраснее любых – ах, с юности сокрушался Баалатон, увидеть бы их хоть раз вживую! – сокровищ. Что выцепил он из лап страны дикой фантазии, как не чудо, достойное царей, а не жалкого халдея.

Спустился, умылся – полегчало. От еды отказался. Оставил Анвару несколько монет, больше обычного, чтобы ужин приготовил наваристей, а дикарка скорее обзавелась новой одеждой; лишних взглядов со стороны не нужно. На полуголую «обезьянку» не получалось смотреть без жалости – достанься ей формы, ходившие в моде и стоившие внимания окружающих, Баалатон бы ни монеты на тунику не дал. Уходя, он глянул на еще спящую дикарку – та свернулась калачиком на одном из широких сундуков. Анвар сказал, что еле уговорил ее отмыться; от еды она отказалась, потом долго не засыпала – видимо, просидела в полудреме и тяжелых мыслях до глубокой ночи. Наутро Анвар нашел пустую тарелку.

Баалатон махнул рукой.

Стоило задержаться у Фивы, пожаловаться на хворь, попросить гадкое зелье, состав которого, как шутила она, никому лучше не знать. Но общаться с Фивой сейчас, в таком состоянии, сил не осталось. Драконий Камень вновь лежал в кожаном мешочке на поясе туники; руку Баалатон почему-то тоже засунул внутрь мешочка. Словно боялся, что драгоценность украдут.

Привычный теплый воздух ударил в лицо; привычно зашагав вниз, к рынку, Баалатон так же привычно улыбнулся, оглянулся на холм Бирса, который привычно…