Вацлав Невин – Купель Императрицы (страница 6)

– А третий? – спросил я.

Харон замер на месте.

– А третий… – он помедлил. – Его история гораздо длиннее и сложнее, и не все в ней будет тебе сейчас понятно. Поговорим о нем в другой раз.

Мы вплотную приблизились к двери и остановились. Харон поднял руку, давая понять, что ему нужна тишина. Какое-то время он стоял прислушиваясь к тому, что происходит по другую сторону двери. Никаких звуков мне расслышать не удалось. Харон, похоже, тоже остался доволен результатом своих слуховых наблюдений.

– Так, Парень, – сказал он, – сейчас мы наденем маски. За этой дверью – чистилище. Ты не бойся, там тебя за грехи ни кто не спросит… надеюсь. Это комната очистки. За ней – ворота к нашей цели.

Харон покрутил вентиль на своем кислородном баллоне, затем – на моем, и помог мне надеть маску. Надев свою, он спросил:

– Порядок?

Под маской голос Харона звучал приглушенно и сдавленно, и коридор уже не усиливал голосовых вибраций. Я поднял руку и пальцами показал знак «окей».

Задрайка двери и массивные окислившиеся петли жутко скрипели. Уровень воды за дверью оставался прежним, а само помещение оказалось фрагментом все того же коридора, но более просторного и высокого, – с одной стороны ограниченного толстой кирпичной кладкой и дверью, впустившей нас, а с другой… У меня перехватило дыхание! Я замер, как вкопанный, невольно раскрыв от изумления рот и чувствуя, как почва уходит у меня из-под ног. Ведь по другую сторону чистилища, передо мной – потерявшим дар речи – возвышались жуткие и величественные врата ада! Врата, которые я видел лишь однажды на черно-белых картинках в книге французского скульптора… Ра… Ро… его имя вертелось у меня на языке, но сейчас – ошеломленный и не находящий слов – я не мог его вспомнить. Гравюры ветхого библиотечного фолианта не могли передать грандиозности этого шедевра, но даже тогда, в юности, врата ада потрясли меня и надолго завладели моим пылким воображением. Но я и помыслить не смел о том, чтобы однажды лицезреть их воочию и отказывался верить собственным глазам. Тени замысловатых скульптурных фигур, исчезая и вновь появляясь вослед движению моего фонаря, словно бы оживляли тела мучеников, отлитые в металле врат: жуткие и прекрасные, сплетающиеся между собой в неге наслаждений и терзаемые агонией страданий; дерзновенные и согбенные, алчущие божьей милости и навсегда утратившие надежду; изящные и грубые, взбирающиеся к спасительной вершине и низвергаемые назад в бездну безумия… – человеческие пороки во плоти! Они ужасали и восхищали одновременно. А выше, над створами врат, надо мной нависала завораживающая фигура мыслителя, устремляющего на меня неуловимый и пытливый взгляд. Восходя из темных вод, врата вздымались под высокий свод чистилища…

– Это мойка, так сказать, – вырвал меня из оцепенения голос Харона, звучавший столь обыденно, словно вокруг не было ничего необычного. – Воспользуемся на обратном пути, чтобы очистить комбинезоны и оборудование. А когда минуем…

Харон запнулся, увидев мое замешательство. Он тоже повернулся к воротам и неспешно оглядел их, освещая лучом своего налобного фонаря. Затем похлопал меня по плечу и молча кивнул, несомненно понимая всю глубину моего благоговения, сравнимого с религиозным трепетом от созерцания божественной святыни.

Не переставая поглядывать на врата, я осмотрелся вокруг: высоко под сводчатым потолком негромко гудела широкая зарешеченная труба вытяжной вентиляции, а из стен – с двух сторон от нас – торчали трубки с распылителями; на левой – располагался небольшой рычажок, а к стене справа, в специальном держателе, крепился более крупный металлический рычаг. Сняв его, Харон повернулся ко мне с последним напутствием:

– Когда минуем врата – вопросов не задавай, все откроется в должное время! Смотри, слушай, да на ус мотай, так сказать. И делай все, что я скажу! Понял?

– Понял, – ответил я, едва расслышав собственный голос под маской, и повторил, но уже громче: – Понял!

– Молодец, Парень!

Харон подошел ближе к воротам: там же, с правой стороны, как я теперь мог видеть, в стене имелись два гнезда – разводной и запорный механизмы. Вставив рычаг в верхнее, Харон еще раз взглянул на меня.

– Ну, – он перекрестился и взялся за рукоять рычага, – с Богом…

V. Каприз Императрицы

Рокочущий водоворот безнадежно увлекал меня в центр жерла. Беспомощно барахтаясь, я хватался за воду, словно стараясь зацепиться за нее. Там, в глубине водяной воронки, разверзалась омерзительная пасть, усеянная сотнями шипообразных, кривых зубов. Тошнотворная масса, пузырясь и булькая, извергалась из недр изголодавшейся твари. Свод колодца, цепи, мраморные ступени и трон – все кружилось в моих глазах, как в жутком калейдоскопе.

– Харон! – кричал я из последних сил, едва слыша себя. – Харон!

Подобно шарику на рулеточном барабане, совершив несколько кругов по кромке водоворота, я ударился о склизкую челюсть хищной пасти и угодил прямо в нее. Я скользил вниз по гноящемуся языку, обдираясь в кровь о лезвия зубов, устилавших нёбо. Обжигающая жижа выплеснулась из утробы твари, обволакивая и затягивая меня в глотку, словно в гибельную трясину. В последней тщетной попытке спасения я вытянул руки над головой, впиваясь взглядом в угасающий проблеск свободы… и пасть с лязгом захлопнулась.

Жадно глотая воздух, я подскочил на кровати; сердце рвалось из груди и болью отдавалось в висках. Харон, дремавший в кресле-качалке, тоже встрепенулся и скинул с себя плед. Он, как и я, по-прежнему был одет в рабочую поддежку.

– Тише, тише! – с отеческой заботой укладывая меня обратно, приговаривал Харон. – Все хорошо. Видишь – это я, это – твоя келья. Все хорошо.

Он поправил влажную повязку на моей голове, присел на край кровати и продолжал:

– Ну ты меня и напугал. Я уж думал – все, придется нового Парня выписывать.

– Я… я не справился?

– Еще как справился! – наставник слегка похлопал меня по плечу. – Ты, Парень, в рубашке родился.

– Так сказать? – усмехнулся я.

– Точно, – улыбнулся Харон, – так сказать.

– А как я… как я здесь-то очутился? – опомнился я.

– Ну как… я тебя сперва повыше на ступени вытащил, пульс пощупал – живой, дышишь. Доделал работу. Нельзя было не доделать. Ну а потом уж тебя потащил. Правда, за вратами пришлось скинуть баллоны, иначе не вытащил бы. Так что, за ними еще придется вернуться.

– Я вернусь, – рванулся я, поднимаясь на локтях.

– Успеешь. Не убегут. На-ка, – Харон взял с тумбочки стакан и поднес к моим губам, – выпей.

Напиток был горьковатый и вяжущий рот. Я поморщился.

– Пей, пей. Это травяной бальзам. Он тебя укрепит.

Послушно выпив все до дна, я снова откинулся на подушку, и затылок отозвался тянущей болью.

– Что там, черт возьми, произошло? – спросил я. – О ком ты все время говорил – она? И что это за оружие такое?!

Силы не позволяли мне повысить голос, а перед глазами еще стояло ужасающее водяное торнадо и в ушах раздавались лязг цепей, жуткий стон гранитной чаши и вой Батьки, ведь для меня все это произошло лишь миг назад, и я не имел представления о том, сколько времени я пробыл без сознания.

– Понимаю, Парень, у тебя немало вопросов, – вздохнул Харон.

– Только не говори, что я чего-то не пойму, – настаивал я, – мне нужны ответы!

– Ты и правда не все сейчас поймешь, Парень. Но ты прав – мне пора дать тебе некоторые объяснения. Оружие…, – Харон прокашлялся. – Видишь ли, военная промышленность всегда являлась и остается наиважнейшей для любого государства, заботящегося о сохранении своих территорий и ресурсов. Вот и мы не отстаем, так сказать, от прогресса. Батька – это одна из новейших отечественных разработок. Секретная. Экологически чистое оружие. Думается мне, что не за горами вакуумная бомба. Жуткая ирония, конечно, – уничтожение с заботой об окружающей среде. Но в прежние годы без Батьки приходилось туго. Так что, в нашем случае, такое оружие лишним точно не будет. Впрочем, это ты еще Мамку не видел…

– И сколько еще членов семьи в арсенале? – поежился я.

– Это ты верно подметил, – усмехнулся Харон, – наше старое оружие иначе как дедовским не назовешь. Каменный век. Как мы прежде выживали, ума не приложу. А что касается твоего вопроса в целом, Парень, то в двух словах всего не расскажешь. Придется вернуться к самым истокам. Ты уверен, что хочешь услышать это прямо сейчас?

– Да, хочу, – не отступал я.

– Хорошо.

Харон поднялся и выключил ночник. Теперь келью освещал лишь приглушенный, мягкий свет торшера. Часы в кают-компании пробили трижды. Мой опекун вернулся в кресло-качалку и укрылся пледом, сложил руки на животе и сомкнул пальцы в замок. Некоторое время его взгляд блуждал по келье. Наконец, собравшись с мыслями, Харон начал:

– Москва не сразу строилась. В отличие от Первопрестольной, Санкт-Петербург шагал в Европу семимильными шагами! Окно, прорубленное в нее Петром Алексеевичем, быстро становилось триумфальной аркой. Налаживались новые торговые связи и пути. Расширялись границы государства. Санкт-Петербург стал новой столицей российской империи. Сменялись императоры и императрицы. Как грибы после дождя в городе росли купеческие особняки, церкви и соборы. И в середине восемнадцатого века, императрица Елизавета Петровна – младшая дочь Петра Алексеевича, желая отобразить в архитектуре всю мощь российской империи, повелела возвести дворец – зимнюю резиденцию – не уступающую своим величием лучшим архитектурным шедеврам мира. До полного завершения строительства, длившегося восемь лет, Елизавета не дожила всего один год. И по-настоящему обживать дворец довелось уже Екатерине Второй, преемственно, так сказать, унаследовавшей престол от мужа – Петра Третьего. Однако дворец она находила безмерно неуютным и потребовала возвести подле него другой, не столь большой и претенциозный, но более камерный и уютный. В нем же, по завершении строительства, проживали ее фавориты и размещалась первая коллекция произведений искусств, полученная Екатериной в Берлине в счет уплаты долга перед Россией. Благодаря именно этой коллекции, состоявшей более чем из двух сотен художественных полотен, и берет свое начало история музея. Впрочем, для публичного доступа музей был открыт гораздо позднее.