Василий Ян – Всемирный следопыт, 1929 № 01 (страница 7)
«Вот за какие мирикля горячился Михала!»— подумал я и с ужасом взглянул на изуродованное лицо Туси, которое уже придавилось на дне ямы к золоту и серебру туловищем Газуна.
Я уже хотел наклониться и поднять мирикля, как снова засюсюкал в воздухе снаряд, и я что было духу побежал из табора…
Белые не щадили табор. Они сыпали один за другим снаряды… Нет, я не могу больше говорить. Дрожь берет меня от этого кошмара…
Эстрадники ждали продолжения от Маштака, но он беспокойно шагал из угла в угол и дымил папиросой.
— Вот и сейчас словно жгут меня мертвые глаза Туей. — Маштак остановился, чтобы перевести дух, и щелкнул пальцами. — Что ни сон, все мирикля в крови вижу…
— Маштак! — сказал один из слушавших его рассказ. — Ты много наговорил, что мы и без тебя давно знаем, перескакивал с одного на другое, а что за такие Тусины мирикля были и почему так эти мирикля пугали всех — ты не сказал.
— Откуда ему знать! — махнул рукой Федук. — Он сам до сих пор не знает, в чем дело. Ведь он после взрыва удрал из табора, а я остался.
— Заколдовали, что ли, их на мириклях? — засмеялись эстрадники.
— Нет, не заколдовали, — сказал Федук, — а так, полевая дурость Газуна, да свое богатство скрывал он. Скажу вам, что у меня столько волос нет на голове, сколько у бессарабских конокрадов законов. Вот, хотя бы, скажем, надо коня вести на продажу. Сядет цыган на коня, и если конь сразу побежит из табора, выходит по их закону — продан будет, а если головой мотает, да во все стороны бросается, да из табора не идет, ну, тогда до следующего базара коня будут держать. С гвоздя кнут упадет наземь, — значит, говорят они, убытка жди. Трефонный король из колоды карт утеряется — в тюрьму цыган угодит. Три года с ними кочевал, я их хорошо знаю.
Так скажу вам про мирикля! Я, как и Маштак, не догадывался тогда, почему такая горячка напала на Газуна и Михалу. Да и все цыгане не понимали в чем дело. Знали все, что Газун берег свою дочку для Михалы. Газун хотел, чтобы зять его был такой же вороватый, как он. А богач он был крупный. Никто бы не поверил, глядя на его рваную рубашку, что он имел на сто тысяч богатства. Ну, так вот, узнал Газун, что коммунисты бедняков с богачами уравнивают, забеспокоился за свое богатство. И когда по случаю войны застрял
Газун на стоянке в Орловской губернии, выкопал он яму в своем шатре, спустил туда сундук с богатством и засыпал его.
— Ну, а Михала знал про сундук?
— Вот я к тому и подхожу. Разъясно я еще, чтобы было вам понятно, про клад и про находку. Найдет цыган клад или находку и скажет об этом двум: человекам, с кем согласен делиться, но чтобы трое знали тайну, не больше и не меньше. Такой закон у них. То же самое бывает, когда прячут в землю свое добро. Трое будут знать про это, не то чужой глаз уворует. Открылся мне и нашим цыганам во всем Михала в тот день, когда разоренное богатство Газуна собирал. Дело было так. Стал Газун хоронить свое добро в земле и сказал он Михале и Тусе: «Объясняюсь я перед вами, захоронил я в земле свои пожитки. Злые глаза большевиков попортили богатство князей и помещиков, а узнают про мои железки и тряпки, не пожалеют они старого бедняка Газуна и отберут мои пожитки. Сердце наше скрытное никому не скажет про наше добро».
Повыдрали они, чтобы было родное молчание, друг у друга из головы по волосу, поцеловались, и Газун сказал еще Михале: «Вижу я, что ты золотой цыган. Много лет любовался я тобой и теперь доверился тебе. Лежат еще в зарытом сундуке моего деда счастливые мирикля, отдам я тебе их вместе с дочкой, когда кончится бессчастная война». Вот теперь и понимайте, почему они горячились. Маштак, ничего не думая, просто с ветру сказал про мирикля, а они подумали, что он откуда-то знает про спрятанный сундук. Видите, какое тут дело! Говорил мне тогда Михала, что Газун — ой, как зло острил глаз на тебя…
— Но я тоже был тогда зубастый волк, — сказал Маштак. — Куда же девался Михала с этими бессчастными мириклями. Должно быть, кочует и «скамейки делает»[19])?
— В земле скамейками занимается! — засмеялся Федук, потом вздохнул. — Михалу и мать его в роще на другой день после той напасти на суку повесили. Прискакали белые, обыскали табор и нашли у Михалы все золото Газуна. Он и старуха, как кошки — отбивались, но не отдавали, а белые набросили на них арканы и вытянули им языки… Вот как…
В комнате стояло молчание. Табачный дым изгибался сизыми пластами, туманил свет электрической лампочки. Жуткая таборная история легла бледностью на лица эстрадников. В раскрытое окно шел вечерний шелест деревьев.
СОВЕТСКАЯ МАШИНА ВРЕМЕНИ
Автором настоящего рассказа, присланного на литконкурс «Всемирного Следопыта» 1928 года код девизом «20102/24342» оказался Александр Михайлович Линевский (из Ленинграда). Рассказ получил IV премию—250 руб.
Герберт Уэллс в своем романе «Машина времени» хотел сказать, что человечество, преодолев пространство во времени (скорость аэроплана—300 километров в час), сможет в будущем преодолеть и время в его пространстве. Советская политика по отношению к национальным меньшинствам разрешило эту проблему, создавая в несколько лет из полудиких выходцев северных окраин — культурных работников. «… Я счастлив, что наконец-то, через сорок лет, исполнилась мечта моей жизни. Выходцы из чукчей, гиляков, тунгусов и прочих «дикарей» (по царской терминологии) теперь, в советское время, превращаются в источники культурной силы!» — так закончил свою речь на одном из заседаний Северного Комитета проф. В. Г. Тан-Богораз.
К лопарям Никольского погоста лет двадцать назад пришел неизвестно откуда самоед, еле живой от голода и усталости. Он прижился в погосте и вскоре даже женился на лопарке, войдя в дом одного бедного лопаря. Через некоторое время эпидемия скосила всю семью; остался один мальчик, сын самоеда и лопарки, по имени Вылко, которого приютили зажиточные соседи, у которых были свои дети.
Лет с двенадцати Вылко стал работать. Дело было не сложное: мальчика учили рыбачить, разыскивать и сгонять в одно место оленей, ставить силки на дичь и пушного зверя. Такая работа со временем сделала бы из Вылки истинного лопаря.
Но случилось иначе. Однажды пошел Вылко со своими сверстниками в лес сгонять оленей. В болтовне, между прочим, сын председателя сельсовета упомянул, что его отец получил приказ сообщить в волисполком, кто из молодежи поедет учиться в далекий город.
— Пустое! — сказал самый старший из мальчиков. — Отец говорит, в городе люди живут как связанные на убой олени.
Все мальчики высказались о городе весьма неодобрительно. Вскоре они разбрелись по лесу. Одному Вылке запали в голову слова об учении. Жизнь в чужой семье не связывала заботами Вылку. Терять ему было нечего, а приобретать — много. Поэтому, вернувшись домой, он заявил приемному отцу — Никау (Николаю) — о своем намерении ехать учиться в город.
Приземистый лопарь с узкими слезящимися глазами быстро залопотал, размахивая руками; в пылу красноречия он то отскакивал от Вылки, то наступал на него. Дело в том, что Никау принял сообщение о наборе желающих учиться за новую обязательную разверстку — в роде сбора оленей. Когда года четыре назад белые наложили разверстку на беговых оленей, Никау пришлось почему-то отдать больше всех оленей. Помня это он был уверен, что и теперь у него уведут кого-нибудь из его детей. Он с жаром ухватился за мысль сплавить Вылку и спасти тем самым одного из своих сыновей.
Дрожа от волнения, Никау напрягал все свое воображение, чтобы соблазнить Вылку. И чего-чего не наговорил детолюбивый отец! И стены домов из хлеба, и кучи оленьих мозгов на полу, и крыши из сушеной рыбы!.. Много чудес насказал старик про город и, чтобы окончательно убедить Вылку, притащил груду сушеной рыбы и мяса на дорогу. Вылко, чей желудок никогда не ощущал той пресыщенности, о которой мечтают лопари в сказках, решил ехать.