Василий Ян – Всемирный следопыт, 1929 № 01 (страница 1)

ВСЕМИРНЫЙ СЛЕДОПЫТ

1929 № 1

ЖУРНАЛ ПЕЧАТАЕТСЯ

В ТИПОГРАФИИ «КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ»

МОСКВА, ПИМЕНОВСКАЯ, 16.

□ ГЛАВЛИТ № А—28547. ТИРАЖ 170000

СОДЕРЖАНИЕ:

Обложка худ В. Голицина.

♦ Бессчастные мирикля. Рассказ из жизни кочевых цыган Александра Германа. Удостоен премии на литконкурсе. ♦ Советская машина времени. Этнографический рассказ А. М. Линевского. Удостоен премии на литконкурсе. ♦ Письмо из скифского стана. Рассказ Василия Янa. ♦ Предки. Фантастический рассказ Леонида Черняка. Удостоен премии на литконкурсе. ♦ За тунгусским дивом. К экспедиции помощи Кулику. Очерки Ал. Смирнова. ♦ Как это было: Со щитом за горными курочками. Рассказ-быль Керима. ♦ Уточка. Юмористический рассказ быль П. Казанского. ♦ Галлерея колониальных народов мира: Австралийцы. Очерк. ♦ Шахматная доска «Следопыта». ♦ Обо всем и отовсюду.

ЧТО НУЖНО ЗНАТЬ ПОДПИСЧИКУ

ВЫПИСЫВАЮЩЕМУ ЖУРНАЛЫ ИЗДАТЕЛЬСТВА

«ЗЕМЛЯ и ФАБРИКА» НА 1929 ГОД

Во избежание разных недоразумений и в целях скорейшего получения журналов надо высылать подписную плату непосредственно в Изд-во — Москва, центр, Ильинка, 15,—и не забывать в купоне перевода указывать почтовое отделение, куда должен направляться журнал, а затем подробный адрес (неуказание почтового места вызывает невозможность высылки изданий).

2. Точно указать, на какой журнал посланы деньги, по какому абонементу, на какой срок и при подписке в рассрочку указывать: «В РАССРОЧКУ».

3. При всех необходимых обращениях в Издательство, как-то: при высылке доплаты, о неполучении отдельных номеров и т. п. — ПРИЛАГАТЬ АДРЕСНЫЙ ЯРЛЫК, по которому получается журнал.

4. Заявления о неполучении отдельных номеров присылать не позднее получения следующего номера, иначе наведение справок в Почтамте будет затруднено, и заявление может оказаться безрезультатным.

Для ускорения ответа на ваше письмо в Издательство «Земля и Фабрика» каждый вопрос (о высылке журналов, о книгах и по редакционным делам) пишите на отдельном листке. При высылке денег обязательно указывайте их назначение на отрезном купоне перевода.

О перемене адреса извещайте контору по возможности заблаговременно. В случае невозможности этого перед отъездом сообщите о перемене места жительства в свое почтовое отделение и одновременно напишите в контору журнала, указав подробно свой прежний и новый адреса и приложив к письму на 20 копеек почтовых марок (за перемену адреса).

понедельник, среда, пятница — с 3 ч. до 5 ч.

Рукописи размером менее ½ печатного листа не возвращаются. Рукописи размером более ½ печатного листа возвращаются лишь при условии присылки марок на пересылку.

Рукописи должны быть четко переписаны на одной стороне листа, по возможности — на пишущей машинке.

Вступать в переписку по поводу отклоненных рукописей редакция не имеет возможности.

БЕРЕГИТЕ СВОЕ И ЧУЖОЕ ВРЕМЯ! Все письма в контору пишите возможно более кратко и ясно, избегая ненужных подробностей. Это значительно облегчит работу конторы и ускорит рассмотрение заявлений, жалоб и т. д.

□ АДРЕС РЕДАКЦИИ □

Москва, центр, Пушечная, Лубянский пассаж, пом. 63. Телефон 34–89.

□ АДРЕС КОНТОРЫ □

Москва, центр, Ильинка, д. 15. Телефон 54–03.

БЕССЧАСТНЫЕ МИРИКЛЯ

Рассказ из жизни кочевых цыган　

Рисунки худ. В. Щеглова

Автором настоящего рассказа, присланного на литконкурс «Всемирного Следопыта» 1928 года под девизом — «Отсталая цыганская народность постепенно приближается к советской социалистической культуре как равная среди равных», оказался Александр Вячеславович Герман (из Москвы). Рассказ получил 3-ю премию—300 руб.

ОТ РЕДАКЦИИ

А. В. Герман мог бы рассказать, как цыган Маштак дрался против белых, или как цыган Федук строит колхоз. Конечно, это был бы интересный рассказ, наглядно («лицом») показывающий, что сделала и делает советская власть для одной из самых — в прошлом— несчастных и забитых национальностей, бедовавших в прежней России.

Но автор рассказа «Бессчастные миракля» избрал более трудный путь. Его герои далеки от устремлений строящего новую жизнь пролетариата. Автор показал группу кочевников, которые в девятнадцатом, году пытались остаться нейтральными в разразившейся буре, пытались жить замкнутой в узких рамках табора жизнью. И показал катастрофу, разметавшую этот своеобразный мирок. Эта катастрофа была не случайной, и неслучайно показана автором: она была неизбежным концом для данной группы, как неизбежна для всех, стремящихся отгородиться от участия в великом споре — «кто кого?..»

Эта тема — о «внутренней эмиграции», о «нейтралитете» — хорошо знакома советскому читателю; А. В. Герман сумел развернуть ее свежо и ново, в чрезвычайно привлекательных, красочных тонах, в оригинальном сюжете, в интереснейшей (этнографически) обстановке…

Снаряды белогвардейцев бьют мимо цели и разрушают крепость паразитизма, суеверия и деспотизма — разве это не яркий символ железной логики революции, логики ее неизбежной победы?!. — И эта логика событий показана автором с такой убедительностью, что читатель легко поймет, почему после тысячелетних скитаний цыгане именно теперь, освобождаясь из-под влияния своих «князьков», уходят из табора — на землю, на рабфак, к станку…

А. В. Герман — первый, написавший на русском языке правдивый и нужный рассказ о цыганах. Советская общественность должна, приветствовать в его лице новые всходы советской культуры, всходы посеянного Октябрем и взращиваемого с любовью и заботой одиннадцать лет.

Редакция «Всемирного Следопыта» отметила на конкурсе премией талантливый рассказ А. В. Германа и горячо желает автору дальнейших успехов в его работе.

Федук — рослый цыган в темно-синей поддевке — растянул в улыбке толстые губы, порылся в путанной черной бороде и. таинственно сверкая глазами на Маштака, спросил:

— Маштак, а помнишь ли ты Тусины мирикля[1])?

У Маштака резко соскочили брови к прищуренным глазам. Затем он взмахнул рукой и, как бы выгоняя из головы неприятную, жесткую мысль, нервно щелкнул пальцами:

— Чтоб они сгорели, эти мирикля! Они мне до сих пор спать не дают. Вот и сейчас чудятся мне…

Он не договорил, снова щелкнул пальцами и мотнул головой. Московские цыгане, сидевшие в комнате Маштака, с любопытством начали упрашивать его рассказать о мириклях. Федук продолжал молча улыбаться, готовясь выслушать знакомую ему кочевую историю. Не так давно он бросил кочовку и стал на землю. Приехав по делам в Москву, он узнал от знакомого цыгана, что лудильщик Маштак работает в городе на чугунно-литейном заводе. И теперь, разыскав Маштака в Петровском парке[2]), Федук сидел в его тесной, насквозь прокуренной комнате среди московских цыган-эстрадников, собравшихся, чтобы провести вместе вечер.

— Ты не отказывайся, Маштак! — сказал один из цыган, наигрывавший на гитаре. — Говори, почему тебя такой пустяк волнует, не то Федук нам расскажет.

— Он хорошо умеет рассказывать, — сказал Федук. — Говори, Маштак!

— Я не откажусь. Правда, вспоминать мне не охота… Ну, да ладно, расскажу, как я гостил у бессарабских конокрадов. Вы их плохо знаете, а ловкие они… — И Маштак по старой кочевой привычке улегся на кровать и лениво начал свой рассказ.

В девятнадцатом году очутился я в плохом деле. Ранили меня белые в руку под Курском, и пролежал я тогда недели две в орловском госпитале, а потом отпустили меня на поправку домой. А какой наш дом! Ищи его в поле, где он катается! Когда в полку был, слышал я от цыган, что наш табор около Киева видали. Ну, а как туда попадешь, когда там белые? Еще засекут в дороге, если узнают, что в Красной армии служил. Вышел я из госпиталя, а к Орлу белые уже подходят. В городе суматоха варится. Куда деваться? Попытался на московский поезд сесть, а разве кому было до меня! Насажались в вагоны и не пускают. Думал-думал, — дай пойду пешком к Москве! Притащился я по шпалам с сумкой на станцию Песочная. Сижу там на рассвете сонный, голодные кишки пищат, а кругом такой же кипучий котел, что и на орловском вокзале: бегают люди туда и сюда и трясутся от страха. Сижу и горюю: по шпалам ли в Москву итти, или ждать что будет?.. А сон уже голову пригинает к земле. Вдруг слышу разговор цыганский. Смотрю — две цыганки: одной лет так семнадцать, а другая седая. Смекнул, что поблизости кочует табор. Не прогонят, думаю, своего цыгана. Радостно мне стало, и говорю им по-русски в шутку:

— Погадайте, цыганочки, скоро ли я родных увижу?

Подошла старая:

— Давай, счастливый, твою ручку. Всю тебе правду скажу.

— Пускай молодая погадает, — смеюсь я. — Она сердце молодое лучше чует.

— Да ты подари на ручку, — сказала старуха и обратилась по-цыгански к молодой — Он без кольца. Наври ему, дураку, о невесте. У него в мешке хлеб есть. Скажи — награда будет от казенного дома. Туся, сахар бери…

Взяла Туся мою руку, а я не помню себя от радости и по-цыгански им:

— Эх, вы, цыгане, своего не признали!

Туся взглянула на старуху:

— Ром ли ев?[3])

— Гаджо, наспхандэпэ дылзноса![4]) — потянула старуха Тусю за желтую шаль и покосилась на мою солдатскую одежду. — Что ты рот разеваешь с гаджо! Идем…

— Мать, веришь мне! — стал я уверять старуху. — Сожги мои глаза, если я не цыган! Седая, а не признаешь! Табор Маштака знаете? Рыжего Маштака, котельщика? Ну, как же вы моего отца не знаете? А вы чьи будете?