Василий Ян – Огни на курганах (страница 6)

Жемчуг весь, все оружье, Все куски янтаря, Дворцы четырех столиц И двадцать персидских сатрапий!.. Я первый средь вас. Да здравствует молодость! Любовь друзей дороже наград. Одну лишь пустую шкатулку из золота Я возьму и поставлю в тени шатра.[41] Запах крови плеснул по багровым долинам, Звон победы в закат подымали щиты, Когда песен Гомера свиток длинный Положил базилевс между стен золотых. И сны прилетели к царю Из шкатулки, его изголовья, – В ней таились Гомеровы звонкие песни, Как стоны отточенной стали. Выплывали герои Гомера В золоте мутной крови, В багровом дыму Гавгамелы И в огнях ниневийских развалин. В синем сумраке стелется дым благовоний, На стройных треножниках меркнут огни, Но вечно пылают сердца наших воинов, – Царь Александр среди них! Губы омочим в янтарном вине, Растопчем доспехи вражьи! В дрожащем сиянье смолистых огней Сдвинем тяжелые чаши![42]

Все заплескали в ладоши и закричали:

– Прекрасно! Да живет наш базилевс, равный героям Гомера! Да покроет он новой славой наши мечи! Нет, Александр выше героев Гомера!

– Подойди ко мне, юноша! – сказал базилевс.

Аристоник подошел к нему; его лицо было бледно, и капли холодного пота блестели на лбу. Как воин, он неподвижно вытянулся перед Александром.

– Откуда ты родом?

– Я фиванец, из Беотии.

Александр резко приподнялся и недоверчиво взглянул на Аристоника. Все затихли, вспомнив, что Александр разрушил до основания город Фивы, сровнял с землей каменные стены и продал в рабство тридцать тысяч защитников города. Но юноша стоял прямо и открыто смотрел в лицо базилевсу.

– Как ты остался жив?

– Во время взятия Фив я был на берегу моря, и меня не коснулся твой гнев.

– Что же, хотели бы вы, чтобы Фиванские стены были снова восстановлены?

Аристоник опустил голову, видимо колеблясь, и затем сказал:

– Если бы Фивы были восстановлены, то мы бы всегда боялись, что снова явится Александр и возьмет их.

Александр улыбнулся, одобрительно тряхнул кудрями и обвел взглядом окружающих.

Ближайшие гости шептали, желая, чтобы базилевс их услышал:

– Юноша достоин похвалы! Как базилевс милостив к фиванцу!

– Ты унаследовал дар песен вашего великого соотечественника, фиванца Пиндара,[43] – сказал ласково Александр. – Я тебя оставляю в моей свите. Ты будешь петь, когда я позову тебя. В награду возьми этот подарок! – И Александр протянул юноше свой золотой кубок, наполненный вином.

Аристоник поднял кубок к небу, плеснул несколько капель на ковер в честь богов и выпил вино, не спуская глаз с базилевса. Повернувшись по-военному, он отошел четкими шагами и скрылся в группе эфебов.

Александр начал вести разговор с послом Карфагена.

– Наш город богатейший из всех городов Внутреннего моря, – говорил финикиянин. – Мои шофеты[44] уже давно вели тайные переговоры с царем Персии о заключении крепкого союза. Персия – сильнейшая держава на суше; финикийские корабли – самые многочисленные и сильные на море. Если бы вольный город Карфаген и могущественная Персия заключили крепкий союз, то власть этого союза распространилась бы до самых последних пределов земли. Теперь поднимает голову дерзкий Рим. Римляне хотят наложить руку на Грецию и Македонию. Почему не соединить силы твои, великий царь, и вольного, всемогущего своим богатством Карфагена? Почему не заключить союза двух сильнейших в мире государств?

На левом краю стола македонцы, сидевшие близ Филоты, обменивались насмешливыми фразами:

– Лесть – самое верное оружие.

– Особенно у Александра!

– После битвы при Гавгамелах из захваченной добычи он ничего не взял себе, это верно, но зато уж в Персеполисе он не постеснялся и отослал матери в Пеллу тридцать пять тысяч мулов и пять тысяч верблюдов, нагруженных золотом и серебром.

– Разве управление сатрапиями он раздал своим товарищам по мечу? О нет! Ими он пренебрегает! Всюду начальниками он посадил персов.

– Мы для него захватывали царство за царством, а награда нам – тяжелые раны и отправка, как ненужных калек, на родину.

– Теперь мы, благородные этэры, даже редко видим Александра, а должны сперва кланяться персидскому евнуху, чтобы он нас пропустил к нему, нашему бывшему товарищу.

– А для чего он позорится, натягивая широкие персидские шаровары и варварскую одежду?

Музыканты снова затянули пронзительную мелодию, любимую песнь бывшего царя царей Дария. Свистели сиринги, заливались свирели, гудели трубы и глухо рокотали бубны.

Скиф и Эллин

Тогда в темном небе над пировавшими загорелись два факела и осветили худенькую девушку, сильно набеленную, в пестрой короткой тунике с золотыми блестками. Покачивая факелами в вытянутых руках, она как будто плыла в воздухе. Когда акробатка дошла до середины террасы, сбоку вспыхнули еще два факела, и небольшая обезьяна осторожно пошла по канату на задних лапах, покачиваясь и подражая девушке.

Громкий хохот раздался на верхней террасе, и все заметили высокого неуклюжего юношу в греческом хитоне, который показывал пальцем на обезьяну, приседал и задыхался от смеха. Его хохот заразил всех, прокатился по всем террасам и отозвался внизу, во дворе, где толпились воины.

– Кто это так громко смеется? – спросил базилевс. – Мне его лицо немного знакомо.

– Это скиф, молодой сакский князь Сколот, – сказал подошедший эфеб. – Ты вчера приказал вывести его из подвала, вымыть, переодеть и привести к тебе.

– Дай ему вина и приласкай. Я буду сегодня говорить с ним.

Девушка на канате остановилась над пирующими, ловко подбрасывая горящие факелы и снова ловя их за ручки. Снизу взлетели один за другим еще четыре горящих факела, и акробатка искусно ловила их, продолжая подбрасывать, так что над нею образовался пылающий венок из вертящихся огней.

Все затихли, опасаясь за девушку, стоявшую одной ногой на канате, высоко над всеми.

– Такова слава Александра! – прозвучал чей-то голос.