Василий Высоцкий – Служу Советскому Союзу (страница 5)

В конце девяностых годов я как раз поступил в институт. Так как с деньгами было туговато, то отец познакомил меня с директором Химлеспромхоза. Меня взяли на лето сборщиком живицы.

Что это за работа? На свежем воздухе, в постоянном движении. Мы были помощниками вздымщиков. Один вздымщик, применяя специальный инструмент-хак, обслуживал несколько тысяч сосен. Вздымщик размечал карры — места на стволе для добычи смолы, «подрумянивал» их, очищая от верхнего слоя коры, наносил разрезы-желобки и устанавливал воронки для сбора смолы. А также заправлял приготовленные им же химические стимуляторы в хак, чтобы из разрезов живица стекала активнее и быстро не зарубцовывалась.

А сборщики потом приезжали с ведрами, специальными ножами, похожими по форме на тупые мастерки. И вся работа сборщика заключалась в том, чтобы подбежать к дереву, при помощи ножа опустошить воронку засохшей живицы в ведро и вставить воронку на место. Как только ведро набиралось, то его тащили к стоящей двухсотлитровой бочке.

За смену как раз и надо было набрать такую бочку одному человеку. Бывали участки с хорошей поверхностью для бега, а бывали и заросшие, сквозь бурелом приходилось пробираться и продирать ведро.

Прибавьте к этому прелесть в виде комаров, клещей, слепней, дождей и гроз — получите примерное представление о работе в лесу.

И вот на такой работе я пробегал два месяца перед обучением. Зарабатывал на одежду и на первое время жизни в другом городе. Заработал тогда три миллиона. Не такие уж большие деньги, но зато на них я купил модную джинсовую куртку!

Ещё несколько сотен тысяч взял на вечеринку с друзьями. Пили дешевый самогон, закусывали огурцами, помидорами, бульонными кубиками «Магги». На колбасу уже не хватало. Но мы, молодые и ранние, похожие на этих четырех в плацкарте, решили тогда, что закуска градус крадет.

Когда же я на рогах пришел домой, аккуратно (как мне казалось) разделся и лег на кровать, то «прилетели вертолеты». Они и вынудили мой желудок опорожниться. Я не догадался тогда подставить тазик…

Свет включился и на пороге возник мой отец. Он посмотрел на меня, неторопливо снял новенькую джинсовку с крючка и бросил её на пол.

— Вытирай, — сказал тогда отец.

— Пап… ты чо… — пытался я поднять, но смог только промычать только невнятное что-то.

— Вытирай, иначе будешь ночевать в свинарнике.

И сказал он это таким тоном, что я сразу ему поверил. Я знал, что у нас нет свинарника, но откуда-то возникла уверенность, что отец найдет и бросит меня туда. Кое-как, с трудом, соплями и глухими проклятиями я привел комнату в порядок.

Только после этого отец позволил мне замочить джинсовку в тазу с водой. Он ещё сказал тогда нужные слова, которые мне врезались в память.

И вот сейчас, глядя в покрасневшие глаза своего молодого отца, я с некоторым злорадством произнес:

— Тряпки — это наживное. Ты можешь порвать — зашьешь. Ты можешь испачкать — постираешь. Ты можешь продать — и купить новое. А вот совесть ты не зашьешь, не отстираешь, не купишь новую. Замаранная совесть — это навсегда. Поэтому я так и сделал. И это будет твоим лучшим уроком — ты никогда больше такого не повторишь.

— Морализатор хренов, — прошипел Мишка.

— Морализатор, не морализатор, а эффект налицо. Хочешь ещё выпить? — спросил я.

Мишку передернуло, после чего он прильнул к стакану с чаем.

— Вот то-то и оно, — кивнул я в ответ. — Где мои вещи?

— Вон, коричневая, — показал Серега на верхнюю полку.

Я посмотрел на дорожную сумку из потертого кожзама. Вещей немного, но надо бы посмотреть, что там внутри. Я встал, дернул за крупный язычок молнии. Небогатый набор вещей. Носки, трусы, рубашки, майки. На дне была небольшая баночка меда.

Что же, вполне сгодится. Я достал её и снова застегнул сумку.

— Ты куда это? — спросил Мишка, когда я забрал подстаканник и двинулся в сторону.

— Надо, — ответил я туманно.

Искомый дедок оказался в паре мест от нас. Он сидел и грустно смотрел на пробегающие мимо деревья, подперев рукой морщинистую щеку. Его соседями была грузная женщина и двое веселых мальчишек, один постарше, а другой помладше.

— Извините, пожалуйста, можно присесть? — откашлялся я.

— Зачем? — обернулся на меня старик.

— Вы извините меня за те глупые слова. Я не со зла их ляпнул. Сгоряча. Вот, угощайтесь, пожалуйста, — я поставил на столик стакан с чаем и баночку с медом. — Это самое малое, чем я могу искупить свою вину. Пусть оно слегка подсластит ту горечь, которую я доставил.

Старик посмотрел на мед, перевел взгляд на меня:

— Студенты?

— Да, — кивнул я охотно. — Едем в столицу. Вот, немного увлеклись свободой.

— Увлеклись… — вздохнул старик. — Ладно, забыли. Спасибо за мед. Пусть вон, ребята полакомятся. Марин, у тебя же сода есть?

— Изжога замучила? — подняла бровь женщина.

— Нет, ты дай вот ему. Сынок, ты скажи свому другу, пусть он пиджачишко-то посыплет. Так легше потом простирнуть будет.

— Чего ещё давать, — начала было женщина, но под взглядом старика осеклась и полезла в сумку.

Вскоре в моих руках оказался свернутый в несколько раз газетный пакетик. Отсыпали половину — не пожадничали.

— Спасибо вам от всей души. Хорошей вам поездки. И ещё раз извините, — сказал я и легонько щелкнул по носу одного из свесившихся пацанов. — Блямс!

Мальчишки засмеялись и забились под одеяла. Я же отправился к своим.

По приходу меня ожидал сюрприз в виде двух парней из тамбура. Они сидели на нижней полке, убрав постельное белье в сторону. Напротив них сидели мои спутники.

— А вот и ещё один пожаловал, — сказал курильщик, который растягивал слова. — Присаживайся, в ногах правды нет.

Глава 6

Ну вот, всё-таки привязались. И что им легко-то не жилось? Зачем до студентов решили докопаться?

— И снова здравствуйте, — ответил я. — Что тут происходит?

— Всего лишь дружеская беседа. Говорим о том, о сём… Правда, ребята? — подмигнул сиплый.

— Сень, они говорят, что во Вьетнаме были, — сказал Алексей. — Вот, шли мимо и решили поболтать.

Я оглядел парней. Вояки из них, как из шоколада кукуруза. Да и синие перстни на пальцах говорили о том, что тюремные шконки им больше знакомы, чем койки казарм.

Походу, вешают лапшу на уши моим спутникам, разводят на что-то.

На «что-то»… Понятно на что — на деньги. И это нищих студиозуосов? Вот вообще понятий никаких.

— Ребята, у нас денег нет, — сразу же сказал я, присев на краешек лежанки. — Сами студенты, едем на учебу. Первая стипендия не скоро…

— А кто говорит о деньгах? — деланно удивился сиплый. — Не нужны нам ваши деньги. Мы так, боевым опытом поделиться. Вы же будущие вояки? Так чтобы и не рассказать, каково там, на войне?

Я чуть не усмехнулся. Мда, этому пареньку бы я и сам мог рассказать — каково там, на войне. Да только вот вряд ли он будет слушать. Ему важнее самому как можно больше рассказать. Навешать лапшу на уши.

— Со временем сами всё узнаем, — откликнулся я.

— А ты чего такой? — спросил сиплый. — Мы же к вам с добром, можно сказать, с открытой душой. А ты в неё сморкаешься своим отношением. Или ты борзый какой? Или за спиной кого имеешь?

Вот и пошли вопросы. Тут как не отвечай, а всё одно найдут способ докопаться, да потом ещё и виноватым выставят. Сам бы я ответил так, что им потом и спрашивать не захотелось бы, но кругом люди. Если возникнет свара, или драка, то ссадят с поезда и кукуй до следующего прихода.

— Я обычный, — буркнул я в ответ. — Мы едем сами по себе и никого не трогаем. И нам вовсе не нужны неприятности.

— Малой, так неприятности никому ненужны. Они как названные гости — приходят сами, а потом хрен отделаешься. Вот так же америкосы пришли во Вьетнам… Суки…

Он что, собрался играть на патриотических нотках? Железный занавес решил лизнуть?

— Думаешь, так легко — просыпаться среди проклятых джунглей? — начал спрашивать сиплый. — Вот просыпаешься, встаешь и не знаешь — удастся ли тебе лечь поспать сегодня или упадешь с простреленной башкой? Там это тебе не тут… Кстати, а почему это вы едете так поздно? Как же курс молодого бойца?

— А это вон, батя Лехи подсуетился, — Сергей кивнул на рыжего. — Мы прошли курс дома, а уже едем напрямую на учебу.

Я едва не усмехнулся. Блат он и в Африке блат.

Как там было в переделанной песне? «Блат ты мне или не блат? Рад ты мне или не рад?»

— Ясно, это чтобы мамкины пирожки подольше не высирались, — усмехнулся приблатненный. — А вот у нас такого не было. Сразу же после присяги в полымя кинули. С проклятой буржуазией сражаться… Они ведь знаешь… Больницы бомбят, дома взрывают, напалмом целые деревни выжигают.

Чешет, как будто политинформацию читает. Прямо по памяти газетную статью цитирует.

— Ребят, всё это интересно, но давайте как-нибудь в другой раз нам расскажете? Сейчас нам надо себя в порядок привести, да ещё и обедом заняться, — проговорил я.