Василий Воронов – Загряжский субъект (страница 2)
– Почто от народа ховаетесь, яко отшельники? Где отец Амвросий?
– Почивают, – буркнул Певзнюк, позевывая.
– Буди, зови!
Чехонька, согнувшись, опять нырнул в домик.
Отец Амвросий с постным лицом и девичьими черными глазами вышел в исподнем, почесывая поясницу.
– Звали, Гаврила Фомич?
Курлюк ходил взад-вперед, заложив руки за спину, как старшина перед новобранцами.
– Я позвал вас, господа, потому что жрать нечего. Пантелей! – обратился он к Курочке. – Бери машину – и чтоб через полчаса привез корму. Да как следует, ты знаешь. Отец Амвросий, поди облачись, негоже в подштанниках. А вы, ребята… – Курлюк кивнул услужливым чиновникам, – накрывайте столы, несите посуду. Да умойтесь, причешитесь, нехристи, ради праздника.
Хорошо было в саду. Солнце плело кружевные тени, в густой листве тенькали мухоловки, жужжали пчелы, большие мохнатые бабочки кружились над мальвами. Розовые груши млели среди глянцевой листвы, краснобокие яблоки гнули ветки к земле. Густой мятный аромат стлался по траве, волнами перекатывался по саду. В холодке под деревьями две овчарки вырыли ямки поглубже и лежали, высунув языки. Круглоголовые щенки кувыркались по их спинам, повизгивая и перебрехиваясь.
Наши загряжцы, спасались на даче, скрываясь от жен, от начальства и чужого глаза. Курлюк и Дрюня были верховными жрецами. Прислуга приходила только утром. Что тут происходило, она могла судить по количеству выпитого, выкуренного, по разбитой посуде, разорванной одежде, вытоптанным цветочным клумбам.
А слухов вокруг «Шалашей» плелось немало, особенно о загряжских байстрюках…
В музыкальную школу ходил мальчик со скрипочкой. Толстячок с красными щеками, круглоголовый, пучеглазый и страшно важный. Уверяли, что это маленький Курлюк. Задавали наводящие вопросы его маме, заведующей Загряжским загсом Натэлле Уткиной, набожной интеллигентной даме.
– Его папа умер от заворота кишок в Кисловодске, – кротко отвечала Уткина.
В другом мальчике, шкодливом и вороватом, пугавшем народ петардами, загряжцы узрели поразительное сходство с Дрюней. Но тот напрочь отметал клевету:
– Они все, как цуцики, похожи…
О губернаторском байстрюке же говорили вполне определенно. Несколько лет назад местная красавица Люся Карасева работала в «Шалашах». Был какой-то праздник, много гостей, губернатор остался ночевать. Курлюк, желая угодить самому, послал Люсю посветить пьяному барину перед сном. У восемнадцатилетней красавицы родился сынок-олигофрен. В пять лет четыре пуда весу. Веселый и проворный, а главное – понятливый. Пугает старух:
– Пасть порву-у-у!
Пальцы рогаткой и рычит. Бегает по улице с ребятами, крепко топая круглыми каслинского литья пятками. Его прозвали Губернатором и подарили майку с эмблемой области. Люсю Карасеву бросил жених. Она ушла от родителей, живет на квартире вдвоем с сыном. Похорошела, стала курить. Покупает модные кофточки, дорогую косметику. Ее часто приглашают «посветить» в «Шалаши». Там весело и культурно, люди нежадные. Сынок Губернатор – любимец публики. Ему дают конфеты, он громко грызет их крепкими зубами, пускает пузыри. Отец часто появляется в телевизоре. Мягкий, улыбчивый, с умно моргающими глазками. Губернатор-сынок, мыча, захлебываясь от смеха, тычет пальцем в экран:
– Папка… Пасть порву-у-у!
Кто как, а я не верю этим слухам, загряжцы народ – только дай порвать. Конечно, кто не без слабостей, и в «Шалашах» балуются, но не до такой степени. Хоть режь, а байстрюки – брехня самая настоящая. В карты, например, играют, это точно. Кто сегодня не играет в карты? Под интерес вполне невинный: проигравших били картами по носу. Количество карт для экзекуции соответствовало оставшимся у «дураков». Иногда толщиной до трети колоды. Особой жестокостью отличался Курлюк. Он наклонял голову жертвы так, чтобы нос располагался плашмя. И бил резко, с оттягом. Приседал и хекал, как молотобоец, удар разносился по саду щелканьем кнута.
После одной такой игры отец Амвросий явился в храм на литургию… с неприлично набрякшим носом. Пошли слухи, что батюшка запил. После этого он действительно запил и отсиживался у Дрюни, пока не сошли опухоль и краснота.
Однако вернемся в сад. Курочка припер две корзины снеди: колбас, окороков, икры, балыков, салатов, грибов, отварного осетра, коробки коньяка и сухих вин, две упаковки минералки. Антонина нажарила целую гору тарани. Компания за столом преобразилась. Все, за исключением отца Амвросия, сидели в галстуках, выбритые и причесанные. Дрюнина бородища отливала начищенной медью, чуб перекатывался волнами, зеленые кошачьи глаза перебегали по столу. Выпили за Спас, за Загряжск, за Антонину Светличную. Ели и пили много и жадно – народ здоровый, старательный. Дрюня начал рассказывать, как он устанавливал крест на Вознесенском соборе:
– Альпинисты на растяжках, как червяки, а я без страховки…
У отца Амвросия задергалось веко, он тут же возразил с юношеским пылом:
– Врешь, яко пес! Я благословлял на поднятие креста мастеров из Троице-Сергиевой лавры! Устыдись, Дрюня.
Дрюня нахально посмотрел на друга, ласково потрепал его по щеке.
– Я, батюшка, без твоего благословления лазил.
– Врешь, не было тебя на куполе!
– Свидетели, батюшка, есть. Вот и Певзнюк в своей газете писал. Скажи, Певзнюк!
Певзнюк, однако, молчал.
– Врешь, врешь!
Дрюня не раз доводил батюшку до греха. Тут же начиналась потасовка. Их дружно разнимали, потом пили мировую. Пару дней Дрюня носил царапины на щеке, а отец Амвросий фонарь под глазом. Курлюк встал, возвышаясь над столом, как горный валун. По стриженому затылку струйками стекал пот. Он был торжествен, как на похоронах.
– Господа! Мы собрались здесь… Гм… Нас пригласили…
Курлюк потел и волновался, все насторожились.
– Я прошу, Антонина… подойди ко мне.
Антонина уплетала семгу и облизывала губы, ямочки на щеках так и подмигивали друг дружке. Челка настырно лезла в глаза, Антонина ловко сдувала волосы в сторону. Пританцовывая, она подошла к Курлюку и хлопнула его ладошкой по животу.
– Ты что-то задумал, пузанчик!
Курлюк положил тяжелую длань на ее голову.
– Дрюня… Андрей Васильевич! Подойди к нам, дорогой!
Дрюня, предчувствуя недоброе, стал поодаль.
– Ближе, ближе…
На кудлатую голову Дрюни также легла рука Курлюка.
– Друзья мои! – обратился Гаврила к застолью – Вы знаете этих людей, мы их любим… Антонина – жемчужина нашего города. Об Андрее и говорить нечего, он герой реставрации… мы все гордимся. Антонина и Андрей – два сапога пара, они всегда скучают друг без друга.
Дрюня выпучил глаза и стряхнул руку с головы.
– Что ты несешь?
– Молчи! – оскалился Курлюк и снова обратился к публике.
– Друзья мои! Нашему городу нужен пример, живой подвиг…
Гаврила чувствовал, что его заносит, нервничал и потел еще сильнее. Он свирепо глянул на Дрюню, потом на Антонину и рассмеялся.
– Ну, дети мои, вот и отец Амвросий… Мы… вы решили пожениться!
Курлюк захлопал в ладоши, за столом дружно подхватили, шутка понравилась. Гаврила посадил Дрюню и Антонину во главу стола, налил в бокал вина.
– За Дрюню и Антонину! За молодых! – радостно завопила компания.
Антонина подняла юбку, оголив колени, пустилась в пляс:
Дружно выпили. Дрюня принципиально вышел из-за стола и сел рядом с отцом Амвросием.
– Дрюня! – торжественно провозгласил Курлюк. – Согласен ли ты взять в жены Антонину?
Дрюня волком смотрел на Курлюка.
– Дюже трезвый я для такого дела.
– Антонина, согласна ли ты выйти замуж за Андрея?
Антонина пританцовывала и извивалась, точно ее щекотали.
– Это надо у Таньки Хромой спросить, он с ней спит. Правда, Дрюня?
Жених обиделся.
– А от тебя танцоры из самодеятельности убегают, как зайцы, ты их поголовно насилуешь.
– Насилую и ем! – подтвердила Антонина. – И тебя изнасилую.
Наливали и пили уже без тостов. Чехонька мелко поклевывал носом. Певзнюк и Курочка угощали друг друга осетриной. Отец Амвросий терпеливо парился в черной рясе и, живо внимая действу, отхлебывал из бутылки холодную минералку.