Василий Воронов – Курган (страница 10)

— Табак дело, — говорил он басом, угрюмо и с достоинством оглядывая собравшихся на перекур у него в кладовой скотников. — Был Мохов — и нету Мохова. Раз до райкома дошло, там ему ноздри прочистют.

— Чем же он не угодил?

— С парторгом не поладил. Парторг, значит, и написал в райком. И сам попросился из колхоза. Ну, возле Мохова и заварилась каша.

— Какая ж планида ему теперь?

— Какая? — сурово переспросил Карпович. — Может, ко мне в помощники определят. Ежели я, значит, согласный буду.

— Ну и брешешь ты ловко, дед! — беззлобно сказал один из скотников, собираясь идти на баз.

— Сбреши лучше! — крикнул ему вдогонку обиженный Карпович.

Мохов был один из самых оборотистых и пробивных руководителей в районе. То, чего иные долго ждут и о чем мечтают как о невозможном, чего другие достигают годами труда и экономии, ценой нервов и здоровья, Мохову в колхоз сыплется, как манна небесная.

На новый Дворец культуры он завез черного и розового мрамора, насадил парк из южных экзотических растений, которые, правда, наполовину высохли, но половина прижилась.

Соседние председатели в горячую минуту ломают шапку перед Моховым, просят автокраны (недавно колхоз получил сразу два, новеньких), в трудные месяцы зимовки его колхоз всегда с кормами; и солому, и концентраты просят взаймы опять же у Мохова.

Дома для колхозников растут как грибы. Мохов угодил кому-то в домостроительном комбинате, и теперь панели и блоки сами плывут в колхоз, вызывая жгучую зависть соседей.

Председатель ездит на новенькой «Волге», которую выменял на микроавтобус — подарок ВДНХ. В машине дорогой заграничный магнитофон, чехлы из белой верблюжьей шерсти. Хозяин любит комфорт.

И вот над этим-то докой-председателем сошлись тучи.

Первый секретарь райкома Аржановский грузно и неподвижно сидел за столом, подперев крупную курчавую голову кулаком. Маленькие глаза его сонно смотрели из-под редких седых бровей, на лбу собрались ленивые морщинки, и только тонкие большие ноздри подрагивали, выдавая его состояние.

Аржановский только что изложил членам бюро суть дела: Мохов в последнее время не считается с мнением парткома колхоза, нарушает финансовую дисциплину, его предпринимательство сплошь окутано тайнами. Ведь не за здорово живешь колхоз получает сверх лимитов и автокраны, и кирпич, и лес. Главный инженер выполняет роль снабженца, днями пропадает в Сельхозтехнике, у городских шефов, правдами и неправдами достает нужные запчасти, трубы, сварочный материал. Главный зоотехник тоже в вечных командировках на мясокомбинатах — регулирует наивыгоднейшую сдачу скота и свиней, а в критические моменты авансом привозит документы на сдачу бычков, которым предстоит еще пять-шесть месяцев набирать привесы на колхозных базах. План, оказывается, выполняют иногда по векселям.

Все эти моховские «дела» Аржановский изложил по докладной секретаря парткома колхоза «Моховский» Колычева, но «дела», правда, не подтверждались документами.

К докладной было приложено заявление Колычева с просьбой освободить его от работы, «так как моя совесть не позволяет быть рядом с этим пронырливым и опасно скрытным человеком».

На эти слова сидящие за столом улыбнулись, все знали склонность Колычева к крайним и категоричным выводам.

«Колхоз есть плановая единица, и в нашем Госплане сидят не дураки, — писал Колычев. — Есть лимиты, вот и развивай на их основе социалистическую предприимчивость. А если ты достал на стороне шифер или цемент — значит обобрал лимиты другого хозяйства. Так я понимаю нашу плановую систему. А у Мохова другое мнение. Значит, вместе мы не можем руководить колхозом».

Высказались все, кроме предрика Попова и Аржановского. Попов, высокий, черный, горбоносый, вытянул худые смуглые руки на всю ширину стола, сжал кулаки:

— Если и дальше так пойдет, кто сможет поручиться, что завтра Мохов не заварит кашу, какую нам всем вместе не расхлебать? Я лично не ручаюсь… Хотя мне жалко Мохова. И обидно за него. Что говорить — организатор он толковый.

Аржановский поднял голову, его маленькие глаза напряженно поблескивали.

— Так… если уйдет Мохов, как… колхозники поймут нас?

Все молчали, глядя на Аржановского. Что-то необычное почувствовали все в его голосе, в самом спокойствии, от которого тянуло вежливым холодком.

— Думаю, что поймут, — твердо сказал Попов.

— Вряд ли, — голос Аржановского стал жестче. — Там люди не из простых. Мохов работал с ними восемнадцать лет. Не шутка! И жалоб на него нет. С этим нельзя не считаться.

— Что правда, то правда, — вежливо поддакнул редактор газеты, маленький, лысый человек. — Они за Мохова горой…

— Наша беда, что партком там слабоват, — продолжал Аржановский с прежней загадочной ленцой в голосе. — Колычеву не по зубам такой орешек, как Мохов…

— Что Колычев! — раздраженно заметил Попов, он не понимал, куда клонит первый секретарь. — Колычев пустозвон, ему не с людьми работать, а…

— Мы сами давали Мохову поблажку, — сказал Аржановский. — О колхозе у нас голова не болела, Мохов отличный хозяин… В чем его Колычев обвиняет — мы и сами виноваты. Не от хорошей жизни председатель мотается по области, ломает шапку перед шефами, земляками, именитыми друзьями. Ему нужен лес, кирпич, запчасти. Лимиты — кот наплакал, а жизнь требует свое. Вот он и достает; бывает, что и нарушает финансовую дисциплину. Конечно, можно обвинить его сегодня во всех смертных грехах. Но ведь и мы должны создавать для него условия, чтобы он мог руководить на месте, а не разъезжать по белу свету в поисках шифера или кирпича. В «Моховском» мы проглядели другое: добра в колхозе много, а вот распорядиться им не всегда умеют. И технику раньше времени списывают, и корма идут без счета. Мохову некогда за этим смотреть — он достает. А специалисты привыкли широко жить, никто не считает, не бережет. И Колычев, как секретарь парткома, ничего не сделал, не сумел научить людей беречь колхозное добро. Мохова мы предупредим, но ведь не один он виноват. И к тому же… Мохову помочь надо… просто по-человечески. Он горы свернет, если понять его…

Кое-кто осторожно поддержал Аржановского, разговор затянулся. Те, кто до этого высказывался против Мохова, теперь, почесывая затылки и смущенно покашливая, стали вспоминать его достоинства, соглашались, что он организатор, каких поискать. Мало-помалу разгорелся спор, обсуждение началось сначала. Что ж, не машина с секретом — живой человек. Не ошибиться бы, не обмануться. Но как заглянешь наперед, как поймешь чужую душу?

Аржановский покашлял и глянул прямо перед собой, поверх голов.

— Хозяйство мы проверим основательно. И если заслужил — накажем Мохова. Но я думаю о другом… Что, если порекомендовать в «Моховский» толкового секретаря парткома? — Аржановский опять подпер голову руками и напустил на лоб ленивые морщинки.

Молчали довольно долго, обдумывая предложение и новый поворот разговора.

— Кого, например? — сказал наконец Попов. — С Моховым два секретаря не сработались.

По этому замечанию все поняли, что он внутренне согласился с первым секретарем, и сразу как-то легче пошел разговор. Глаза Аржановского потеплели.

— Надо подумать! — сказал он весело. — Найти такого, чтоб сработался. С характером! И с головой, конечно. — И засмеялся, потирая руки.

Когда закончилось бюро заворготделом записал в календаре, чтобы назавтра вызвать на собеседование главного агронома соседнего с «Моховским» колхоза Николая Афанасьевича Мрыхина.

Уборка, в нынешнем году, как никогда, доставила хлопот. Мало того что урожай неважный, так еще зарядили дожди. Валки, плотно прибитые к стерне, порыжели, сквозь солому стала пробиваться молодая травка, зерно прорастало. И осталось-то подобрать всего несколько десятков гектаров, а не возьмешь. До обеда распогоживалось, солнце с ветерком быстро делали свое дело, комбайны заходили в загонки и метр за метром штурмовали слежалые, полусырые валки, барабаны забивались, немало зерна уходило в полову, но иного выхода не было. После обеда небо темнело и начинал накрапывать дождь. Люди маялись, переругивались незлобно и почти сутками жили на полевых станах в бездействии.

Новый секретарь парткома «Моховского» Мрыхин объехал на газике все поля и, оценив обстановку, решил посоветоваться с главным агрономом, поскольку Мохов уже третий день был в областном центре, выбивал для хозяйства гранулятор.

За три месяца работы в колхозе Мрыхин уже успел познакомиться с людьми. Моховцы встретили нового секретаря сдержанно, вежливо приглядываясь, что он за птица, и обсуждали его со всех сторон: и походку, и манеру говорить, и непривычно щеголеватый облик.

Мрыхин носил узкие джинсовые брюки и белую нейлоновую рубашку. Был он свеж и строен, от его загорелого лица веяло здоровьем и силой, в глубоких черных глазах словно таилась усмешка, о таких говорят: себе на уме.

Поскольку Мрыхин не давал раскусить себя и ни разу не попал впросак, моховцы не придумали ничего лучшего, как окрестить его кавалером, очевидно имея в виду его щеголеватость.

Хлеб пропадал на глазах, каждый час был дорог, и Мрыхин предложил главному агроному Щепину, заместителю председателя, немедленно начать переворачивание валков, часть их попробовать перевозить на ток для сушки и тут же комбайном обмолачивать.