Василий Ворон – Обращённый к небу. Книга 1 (страница 4)

Крепли мозоли на ладонях Ильи от деревянного меча да отцовского плуга, ростом он уже догнал матушку и плечи всё раздавались в ширину, а в сердце поселилась чудо-птица Любовь.

Оляна оказалась в селе вместе с обозом пожарников3 из соседней деревни, появившихся в следующее лето после того, как пришел Сневар Длинный. На степняках вины не было – болтали, будто кто-то пустил красного петуха от давней жгучей обиды. Уцелело пять семей, в числе коих и Оляна с матерью и младшим братом (отец с бабкой сгинули в огне).

Увидев Оляну впервые, Илья сперва даже позабыл о занятиях у старого викинга. Она была ему погодком, с густыми, темно-русыми, коротко остриженными волосами (после уже Илья узнал – косу, опалённую огнем и превратившуюся в верёвку, пришлось отрезать). Волосы едва доходили ей до плеч и, смущаясь, она по-бабьи повязывала голову платком, отчего казалась старше. Илья не знал, можно ли было назвать её красавицей, потому что ни с кем об этой своей тайне не смел говорить, но для него она была краше всех. Одни только глаза с плавным, волной, разрезом казались ему чудом. Увидев её глаза впервые, Илья уже не умел их позабыть – они смотрели на него сквозь мельтешение деревянных клинков и оставляли сладкую дрожь в сердце. То, что она тоже при случае смотрит на него, он не видел – он это чувствовал кожей, как ощущают солнечные лучи. Он понимал – не разумом, но сердцем – что их обоих тянет друг к другу неведомая великая сила. И не ошибся.

Тем временем всем миром срубили погорельцам и́збы на краю села – дальнем от дома Ильи. И как-то поутру он встретил Оляну у колодца. Она уже сливала воду из журавельной бадьи в своё ведёрко, когда он подошел и молча, не зная, что сказать, стоял рядом. Он тискал коромысло и не мог оторваться от девичьих лопаток, бойко ходивших под сарафаном. Она обернулась, прямо посмотрев ему в глаза, и просто и спокойно улыбнулась, будто старому знакомцу.

– Здравствуй, Илюшка, – сказала она, придерживая бадью и чуть отходя в сторону, уступая место Илье. Он шагнул к ней, хватаясь за мокрую посудину, и окунулся в её глаза.

– Здравствуй, Оляна, – ответил он, чувствуя, как у него захватывает дух, будто он раскачивается на высоких качелях. Ему захотелось сейчас же, немедленно что-то сделать для неё, одарить чем-то замечательным, и ещё не зная, что это будет, его язык сам вытолкнул из пересохшего рта:

– Хочешь, я покажу тебе своё место?

– Хочу. Да солнце высоко, недосуг еще. Перед вечерней зарёй крикнешь у нашего дома утицей. Умеешь? – предложила она, и в её глазах замерцал волшебный свет.

– Умею, – плывя к этому свету, ответил Илья и принялся опускать бадью к далекой воде колодца.

В своём тайном месте он не был с прошлого лета, и оказалось, что уютная нора обвалилась от натиска вешних вод. Расстроенный и сконфуженный Илья не нашёл, что сказать, а Оляна рассмеялась и махнула рукой:

– Экая беда. Так часто выходит. Чудесное оказывается обыкновенным. И наоборот.

В её глазах блеснули искры заходящего солнца:

– Когда я совсем мала́я была и увидела по весне одуванчики, они мне очень по нраву пришлись: желтые комочки на зеленой земле. Я думала, эти цветы такими и останутся, но они обернулись чудны́ми белыми шариками. Мне было очень интересно, я помню, сорвала один, понюхала, а он ничем и не пахнет. Только в носу защекотало – я и чихнула. И чудесный цветок превратился в пыльное облако. Только рябая головка осталась, – она звонко засмеялась, сорвала росший неподалеку яркий одуванчик и ткнула Илье в нос.

– Теперь у тебя от этого чуда лисый4 нос, – весело разглядывала она Илью, а ему было так легко и хорошо рядом с ней, словно они всегда были вместе, как брат и сестра, и это его тайное место было их общим.

Занятия у Сневара стали непостоянны, происходили время от времени, однако совсем не прекращались – даже ради Оляны Илья не мог поступиться ими. И она это понимала и была не против этих его упражнений, наоборот – если могла, всегда приходила на двор Сневара и, сидя у крыльца на завалинке, смотрела. А Илья и рад был лишний раз покрасоваться перед ней, да только не особенно это у него получалось: когда Сневар Длинный вставал против него, сам он чувствовал себя щенком рядом с волкодавом. Не щенком даже, а котёнком, к тому же слепым. И в это время Илья твердо обещал себе постигать воинскую науку дальше, чтобы стать таким же мечником, каким был старый викинг.

– Зачем тебе это, Илья? – спрашивала его Оляна. – У тебя ведь отец землю пашет.

– А я воином стану. Что же такого? Хлеб сеять будет кому и без меня.

– Воевать, значит, пойдешь? – спрашивала Оляна и Илья слышал в её голосе смуту. – А я как же?

– А что – ты? – смущался Илья. – Ты не бойся, Оленька, я тебя никогда не брошу.

– Иные из сечи не возвращаются, – еле слышно говорила она и замолкала. Илья терялся, обнимал любимую за плечи, пытаясь заглянуть в повлажневшие глаза, и смущённо бормотал, стараясь обратить всё в шутку:

– Ну перестань, милая… Я ведь не просто воином буду, а богатырём невиданным. Как Святогор. Даже ещё пуще. Перестань, родная…

И продолжал ходить со своим деревянным мечом к Сневару Длинному, а она продолжала терпеливо ждать, когда очередной урок будет окончен.

Ночь на Купалу давно минула, и уже не горели на полянах костры, и не водили хороводы девушки с парнями, а Илья с Оляной ходили так, словно ночь волшебная всё длилась, и какое дело им было до того, что огненное колесо Перуновой колесницы катилось по небу.

Они брались за руки – совсем как малые дети – и шли, после подмоги родителям, в лес. И пели соловьи, которых они стремились разглядеть в ветках, и солнце играло сквозь листву, трепещущую на ветру, и так далеко были люди, что казалось им, будто они одни на всей земле от края до края. И с них должен вновь пойти род людской…

Её волосы пахли рекой, а ладони – травой и земляникой. И в глазах, расширенных от восторга отражалось небо и Илья, плывущий на крыльях счастья. И они тонули друг в друге, и им хотелось кричать от радости и блаженства, и жить они собирались вечно, потому что больше не гуляла по свету Морана-смерть, и они сами давно были в чудесной и невиданной земле – Нави, где не было ни горя, ни иных печалей, и не нужно было возвращаться в обрыдлую Явь.

И Илья смотрел в глаза любимой, и никак не мог насмотреться, а Оляна смеялась, и опять и опять припадала к его губам, как к роднику, из которого всё не могла напиться…

– Не пришел бы к нам в деревню «красный петух», никогда бы не встретились мы с тобой, Илюшенька… – шептала Оляна, обняв Илью за шею. – Матушка Берегиня!.. Страшно как…

– Не говори так, глупая, – гладил её по чудесным, уже изрядно удлинившимся волосам, Илья. – Ведь встретились!

– Не было бы счастья, да несчастье помогло… – улыбалась Оляна и плакала от радости, а Илья сушил её слезы губами.

1

Сневар Длинный и вправду был рассказчиком на славу. Знал он великое множество былин, баек да побасенок. Варяжские руны перекладывать на славянский манер ему было тоже не впервой, и сказывать их он мог особенно долго, а порой ребята видели, как в глазах старого викинга блестят слёзы, однако даже тогда его голос не дрожал. Ещё он знал житьё многих народов – даже таких, о которых в славянских деревнях и не слыхивали.

Однажды, когда уже вовсю правили свою морозильную службу Перуновы помощники, и в селе началась ленивая да степенная зимняя жизнь, в избушке у Сневара Длинного вечеряли Оляна с Ильей, как всегда, слушая его рассказы с придыханием. А Сневар, по-обыкновению тачая шерстяной носок на деревянных спицах, вещал:

– Уже когда мы со Свенельдом возвращались с Балкан, прибился к нам прохожий человек – тощий да грязный. Оказалось – мореход из Китая. Сказывал, будто судно их торговое в шторм разнесло в щепы, лишь немногие из его товарищей уцелели. Да и то, уже на суше, кого в полон взяли, кого порубили воины, что славят Аллаха: за то порубили, что-де китайцы варвары, идолам, стало быть, кланяются. Тот китаец только жив и остался, да к нам, вот, приблудился. Ну а нам что: мы тоже многим Богам, как и они, поклоняемся, взяли его, обогрели да накормили. К тому же китайцы мореходы знатные, почти как мы, викинги – как же нам было его не приветить? Так он с нами и остался до поры. По-нашему говорил справно, и много мы от него баек про житьё их китайское услышали. Про императора, что им всем как отец родной, да про то, как простые крестьяне свою лямку тянут. Да ещё байки разные сказывал. Они у них чудны́е, про змей превеликих, которых они драконами называют да мудрецов всяких. А мудрецов столько, что отсюда в ряд поставь, так цепочка та до Китая вытянется.

Китайца нашего мы коротко назвали – Ли, потому как из всего имени только это и различали. Сказывал он нам, что-де живут у них там в Китае чудесные люди. Всего их восемь и все они великие волшебники. Выглядят эти волшебники чудней чудного – у нас бы их сразу засмеяли, а там ничего. Один из них вообще неизвестно кто – то ли баба, то ли мужик. Другой дряхлый старик, который ездил всюду на осле задом наперёд, а самого осла мог то ли складывать, то ли уменьшать как игрушку. А потом мочил его водицей, и тот снова становился обычным ослом. Третий, вишь-ко, совсем будто нищий оборванец, да в придачу с остроконечной головой да еще и хро́мый. Сам он славится как чудесный лекарь, а звали его Железной Клюкой. Я-то сразу смекнул, что неправда это – ну какой же великий лекарь станет сам с увечной ногой ходить? Непременно первого себя вылечит. Ну так байка и есть байка. Но калекой-то этот самый Железная Клюка стал уже после, и вот как это случилось.