Василий Веденеев – Военные приключения. Выпуск 1 (страница 7)

Иголочка циркуля, мирного, блестящего никелем чертежного инструмента, сделанного из крупповской стали, безжалостно втыкалась в пройденные специальными группами пространства чужой территории, оставляя на бумаге ровные дырочки, словно отметки пулеметных очередей с машин люфтваффе, повисших над дорогами. За спиной гауптмана попискивала рация — командиры групп каждые полчаса сообщали о ходе операций. Один из радистов немного повернул верньер настройки приемника. Из динамика рванулся резкий, захлебывающийся на высоких нотах голос.

— Прибавьте громкость, ефрейтор! — не оборачиваясь, приказал гауптман. — Говорит фюрер!..

В десять часов утра в Берлине Гитлер выступил с речью в рейхстаге:

— Сегодня ночью немецкая территория была обстреляна солдатами Польши. С пяти часов сорока пяти минут мы отвечаем на обстрел и, начиная с данного момента, отплатим бомбой за каждую бомбу!.. — напрягая на длинной жилистой шее взбухшие веревками вены, кричал фюрер с трибуны, не зная, что по халатности чиновников, готовивших речь, в нее вкралась ошибка во времени на целый час. Но даже если бы он и узнал об этом, то только презрительно скривил губы под усами-щеткой: какая разница, часом раньше или позже приступить к окончательному покорению всей Европы, всего мира!

Началась Вторая мировая война…

Глава I

Переходя улицу, пан Викентий незаметно оглянулся. Так и есть — подозрительный тип, увязавшийся за ним на перекрестке, не отставал — прохожих было немного и обнаружить слежку не представляло особого труда, к тому же преследователь не особо прятался. Сделав равнодушное лицо, он упрямо шагал и шагал за паном Викентием, останавливаясь, когда останавливался тот, и снова двигаясь следом, когда Марчевский отходил от стены с наклеенным на нее очередным приказом военного коменданта или вставал с еще не просохших после недавно сошедшего снега — середина марта — садовых скамей на скверах.

И, как на зло, ни одного трамвая! Можно было бы на ходу вспрыгнуть на площадку, а потом, так же внезапно, соскочить и скрыться в проходных дворах. Или доехать до конечной остановки на окраине и там избавиться от назойливого соглядатая другим способом. Не тащить же за собой хвост к квартире Зоси? Только этого не хватало! В том, что хвост прицепился к нему не при выходе из подъезда Зосиного дома, пан Викентий был полностью уверен. Он всегда тщательно осматривал улицу, прежде чем выйти, — сначала из окон квартиры, потом из окна лестничной площадки и через стекло двери парадного. Да и кому знать, что он сейчас живет у Зоси? Эта квартира была занята ею уже после начала войны, и просто счастливая случайность свела их вместе в начале октября тридцать девятого. Иначе не нашел бы ее в жуткой круговерти кровавых событий столь скоротечной и столь же позорной войны.

Жены пан Викентий лишился в первую же бомбежку. Был дом, семья, уважение сослуживцев, заманчивые перспективы в продвижении по ступеням лестницы, ведущей наверх, к новым чинам и наградам, а теперь нет ничего. Кроме Зоси — доброй, милой Зоси. И ненависти. Нет, не той ненависти — яростной, туманящей мозг и бросающей с саблей в руке впереди эскадронов улан на немецкие танки, а другой — расчетливой, холодной, сосущей изнутри сердце, гложущей, как червяк, денно и нощно, в неутолимой жажде ударить по врагу побольнее и как можно больше раз, храня себя для новой и новой мести… Пусть даже придется долго ждать удобного момента. Но миг этот будет, обязательно будет! По крайней мере, пан Викентий сделал все для того, чтобы такой момент наступил поскорее.

Сегодня он уже второй раз приходил на условное место для встречи со связником. Тот должен был ждать его начиная с 1-го числа этого месяца по понедельникам, средам и пятницам ровно в половине второго часа дня в маленьком помещении касс кинотеатра «Зевс». В это время редко бывали посетители, желающие приобрести билет на просмотр немецкой кинохроники или старого фильма про ковбоев. Не те времена — сейчас людям не до кино. Поэтому для встречи Марчевский избрал именно кассы кинотеатра — меньше возможности для случайных совпадений, поскольку он и связник не знали друг друга в лицо. Только условные знаки для опознания друг друга и пароль.

Но связник не появлялся. Может быть, посланец Марчевского не дошел до новых друзей. Или ему не поверили? Нет, должен был дойти, должны поверить — пан Викентий нашел именно такого человека, который и дойдет и вызовет доверие у тех, кто теперь должен стать его друзьями.

Надо избавляться от непрошеного спутника на прогулке. Марчевский знал, что его ищут. Ищут разные люди и с разными целями. С одними он сам желал встретиться, с другими — нет. Увязавшийся за ним господин в темном пальто и широкополой шляпе был явно не из тех, с кем пану Викентию хотелось бы увидеться. Марчевский прибавил шагу, направился в сторону тихих улочек, скрывавших развалины от прошлогодних бомбежек. Больше не оглядывался — понял, что тип в широкополой шляпе так просто не отвяжется.

Пан Викентий невесело усмехнулся — многие из хорошо известных ему приемов избавления от слежки оказались непригодными в условиях оккупации. Но первая растерянность уже прошла. Мозг работал четко, выискивая наилучший вариант. Однако тревожное чувство, возникшее, когда он заметил господина в темном долгополом пальто, не исчезало, а наоборот, усиливалось. Ни к чему сейчас такие приключения, ни к чему. Слишком многое поставлено на карту, сделан важный ход, даже не ход… Принято серьезное решение и осуществлены меры для его реализации, а тут возникают осложнения. Сначала надо бы дождаться ответа на сделанные предложения и только потом встречаться с кем бы то ни было. Марчевский с сожалением вспомнил о Мокотовском поле в старой, еще довоенной Варшаве. Вот где было удобное место для встреч и неожиданных исчезновений! Там собирались тысячи людей, преимущественно безработных, которым некуда было девать свободное время. Некая своеобразная, стихийно возникшая биржа с неограниченным выбором дешевой рабочей силы. В толпе проще простого затеряться. Но сейчас не было ни Варшавы, ни Мокотовского поля… Была полупустая улица без трамваев, редкие прохожие, жавшиеся к домам, быстро шагавший но грязному, покрытому лужами асфальту тротуара Марчевский и его молчаливый преследователь.

Сзади послышался рокот моторов. Марчевский оглянулся — на улицу втягивалась моторизованная часть немцев. Пятнистые тенты огромных грузовиков опущены, глухо гудят бронетранспортеры, стрекочут подпрыгивающие на булыжной мостовой мотоциклы, разбрызгивая далеко в стороны грязь из-под колес.

Не стоило лишний раз искушать судьбу, и пан Викентий свернул за угол. Там, как он помнил, было кафе, в котором ему доводилось раз-другой выпить чашечку кофе. Тихое, по-домашнему уютное, с большой пальмой в деревянной кадке, стянутой ржавыми обручами, с темным паркетным полом и маленькими столиками на двоих, покрытыми разноцветными скатертями.

К счастью, маленькое кафе оказалось целым и было открыто. Еще раз оглянувшись на казавшуюся бесконечной колонну немецких войск, Марчевский толкнул знакомую дверь.

Кадка с пальмой стояла на старом месте, в углу. Правда, развесистая крона слегка пожелтела и пожухла, острые длинные листья поникли, как сложенные веера. Столики, за которыми сидели немногочисленные посетители, уже не покрывали разноцветные скатерти и, самое главное, как отметил про себя пан Викентий, совсем пропал запах — дразнящий, вызывающий аппетит и предвкушение праздника запах шоколада, ванили и хорошего кофе, сваренного по-варшавски.

Подойдя к стойке, за которой пожилой хозяин перебирал пластинки, решая, какую из них поставить на старенький патефон, Марчевский попросил кружку пива и бутерброд. Хозяин, не удостоив его взглядом, молча кивнул и, остановив выбор на одной из пластинок, бережно насадил ее на штырек патефонного круга. Склонив голову на бок, словно прилежный ученик, выводящий в тетради заданные строгим учителем чистописания упражнения, он начал заводить патефон, шевеля губами и отсчитывая обороты ручки — ровно двадцать четыре. Тихо опустил на черный диск иглу и, взяв полотенце, начал протирать кружку.

Пан Викентий сразу узнал любимое им танго Ежи Петербургского. Вот вступил аккордеон, легко полилась мелодия, подхваченная саксофоном, женский и мужской голоса запели дуэтом о синих цветах разлуки и давно ушедшей любви. «Как много и как мало отпущено человеку в жизни. Сначала он спешит вперед, а потом начинает сожалеть о прошлом, живя воспоминаниями о былом», — подумал Марчевский, беря кружку с дурным — видно было уже по пене — пивом, небрежно подвинутую к нему по прилавку хозяином. На маленькой сервировочной тарелочке появился бутерброд — серый кусок хлеба с тонким слоем маргарина и крошками паштета неизвестного происхождения. Скорее всего, из конины.

Танго напомнило о поездке с женой в Париж, выступление молодого, малоизвестного шансонье Жана Габена, исполнявшего под аккомпанемент аккордеона песни парижских окраин и рабочих кварталов. Тогда, после концерта, покойная жена сказала, что знает о Зосе. Как честный человек он должен сделать выбор: семья или любовница. Выбор за него сделала война. Хорошо еще, что остались живы дети и их удалось отправить из Варшавы в деревню, к дальним родственникам жены. А Янина не убереглась. Судьба? Когда-нибудь, правда, видимо, еще очень не скоро, война кончится, а дети подрастут. Смогут ли они понять его, принять Зосю, если, конечно, все они останутся живы. Стоит ли сейчас, надрывая сердце, думать об этом?