Василий Туев – Наш Сталин: духовный феномен великой эпохи (страница 4)

А в песне его, а в песне — Как солнечный блеск чиста, Звучала великая правда, Возвышенная мечта.

Сказано ключевое слово: правда. Вдохновенная песня старца – это песня правды. Так еще на заре своей юности он заявляет о себе как поборнике правды и справедливости. А ведь правда – нечто большее, нежели истина, пусть и глубокая. Правда наполнена нравственным смыслом, она – синоним возвышенной мечты, чистейшей, как блеск солнечного луча. Высшая, народная правда – то же, что дао у древних китайцев или идея всеобщего блага у Платона, – эта правда как раз и станет его путеводной звездой на всю предстоящую жизнь…

Но каким-то краешком души юный поэт улавливает трагический разлад между этой возвышенностью чувств и приземленной психологией тупого мещанства. Он уже понимает, что даже просветленно-пламенная песня не в состоянии растопить навек окаменевшие сердца. Много ли мы найдем в мировой поэзии примеров подобного напряжения мысли и чувства в момент, когда на песню любви и правды отвечают чашей с ядом те, к кому эта любовь и эта правда обращены!? Песня, вместе с певцом, погибает в столкновении с отвергнувшими ее темными силами:

Но вместо величья славы Люди его земли Отверженному отраву В чаше преподнесли. Сказали ему: «Проклятый, Пей, осуши до дна… И песня твоя чужда нам, И правда твоя не нужна!»

Но автор не порывает с верой в чистоту духовных помыслов, он окрылен надеждой на торжество света. Той самой, которая одухотворяет его стихи, с трепетом душевным обращенные к луне, плывущей «над скрытой тучами землей». Он раскрывает перед нею свою грудь, он протягивает к ней руки, торопя восход солнца с его ярким лучом светлой надежды. Логика его поэтических образов ведет к мысли о том, что мудрая проповедь правды недостаточна: чтобы развеять сумрак ночи, чтобы разбудить сердца и сокрушить мир тьмы, необходима энергия молодости, полная благословенными и чистыми помыслами. В своих «лунных» стихотворениях он предстает в обаянии юного оптимиста с сердцем, рвущимся из тесной груди на волю. Здесь он – певец волнующего перехода от бледной синевы лунного света к яркому, радостному блеску солнечного луча, он поистине – певец энергичной надежды на светлое будущее. Он весь в этом движении, в этом неудержимом порыве:

Стремится ввысь душа поэта, И сердце бьется неспроста: Я знаю, что надежда эта Благословенна и чиста!

Вот так, почувствовав еще в ранней молодости глубочайший разлад в бытии человеческом, его предельно напряженное состояние, он проникается духом надежды, он загорается горячим и благородным стремлением разбудить разум людей, заставить восторженно биться их сердца. Всю свою жизнь он посвятит утверждению справедливости и борьбе за освобождение народа. Но, несмотря на впечатляющие успехи в этих делах, все же придет к мысли, что чаша отвержения не минует и его. «Мое имя тоже будет оболгано», – предскажет он, уже умудренный суровым опытом жизни. И оно, как мы знаем, было оболгано – тем самым мещанством, которому чужды великая правда жизни и возвышенный полет духа.

Тем не менее, ни тогда, в юности, ни позже он не расставался с надеждой на торжество правды, не терял уверенности в том, что высшая правда нетленна, – она не подвластна ни времени, ни злой воле. Не случайно же он пророчил, что поэзия Р. Эристави, вдохновленная любовью к отчизне и заботой о благе народа, перешагнет «грань веков». Предчувствие юной души оказалось безошибочным: лжи о нем самом не поверили те, чьи сердца с молоком матери впитали в себя дорогие для него идеалы. Они, эти идеалы, отступив на время, возрождаются ныне как феникс из пепла. Сегодня его имя вновь становится знаменем всех приверженцев светлых и благородных жизненных ориентиров.

Под впечатлением от его стихов возникает достаточно ясное представление, что в его юношеских стремлениях уже была отчетливо выражена жизненная программа: утверждение духовности и патриотизма, веры и надежды, правды и справедливости. Эта внутренняя связь его стихотворных опытов со всей последующей его жизнью была когда-то замечена тоже еще начинающим поэтом Расулом Гамзатовым. По его мысли, Сталин, не став стихотворцем, все-таки «величайшим стал поэтом», ибо «нет на свете лучше песни, чем доблестная жизнь его!»

Согласимся с этим и подчеркнем почти бесспорное: напряженность высоких гражданских чувств, выраженная в поэтическом творчестве юноши Иосифа Джугашвили, не была лишь кратковременным душевным всплеском, – она стала впечатляющим прологом великой жизни Иосифа Сталина. Обретенная в ранней молодости и выраженная в его поэзии устремленность души к высшим ценностям духа станет пламенным мотором той величавой жизни-поэмы, которая заставит взволнованно биться сотни миллионов сердец во всем мире…

Другое важное обстоятельство его жизни в том возрасте, когда закладываются личностные качества человека, – это религиозное воспитание. В общей сложности более десяти лет юный Иосиф Джугашвили изучал богословие. Нет сомнения, что эти годы во многом определили становление его личности, и чтобы понять Сталина как народного вождя, надо достойно оценить этот факт его биографии – религиозно-духовное образование. Долгое время – и при его жизни и потом – этому обстоятельству не придавали ровно никакого значения. Обычно подчеркивалось, что из семинарии он был исключен, значит – уже тогда был не согласен с религиозным учением. Скорее всего, это именно так, но его личное отношение к религии до сих пор во многом остается загадкой.

Не забудем о том, что при обсуждении способа захоронения тела Ленина он выступил против его кремации: в народном понимании сожжение тела равносильно посмертной казни. Ссылаясь на русский обычай сохранения останков выдающихся людей, предложил забальзамировать его, предвидел паломничество миллионов трудящихся к усыпальнице вождя. Но ведь и обычай этот, и паломничество к могиле, – все из религиозной культуры. Не случайно же против захоронения тела Ленина в мавзолее категорически возражали «воинствующие атеисты» Л. Д. Троцкий, Л. Б. Каменев, Н. И. Бухарин. Позднее Троцкий в автобиографии писал: «На Красной площади воздвигнут был, при моих протестах, недостойный и оскорбительный для революционного сознания мавзолей» [194, с. 488]. У Сталина же на кунцевской даче перед портретом Ильича и ночью и днем, до конца жизни горела лампочка – как лампада перед иконой…

Когда его жене Надежде стало известно, что няня тайком рассказывает Светлане о боге, учит креститься и молиться, она была в ярости: «Ты первый коммунист страны, а дочь у тебя молится и крестится!» Он ответил спокойно и невозмутимо: «А что тут такого? Пусть учится, пусть знает…» По рассказам очевидцев, Сталин не раз посещал Успенский собор в Кремле: во время своих ежевечерних прогулок оставлял охрану на улице, а сам уходил в собор, где оставался довольно долго, – что он там делал, не знает никто. Или еще одно, поистине удивительное свидетельство. Как-то, наверное, в дни физического и душевного переутомления захотел увидеть священника, отца Григория, у которого учился в семинарии. Уединенно живущего в монастыре старика нашли, привезли к нему. Писатель Юрий Бондарев пересказал содержание той беседы, записанной со слов самого старца. Сталин говорил с бывшим учителем о боге, о смысле жизни, о смерти и бессмертии. На прощание попросил перекрестить его (Наш современник. —2009. – №9. – С. 14—15).

Попытаемся оценить эти факты. Известно, что влияние религии на сознание человека неоднозначно. Она абсолютизирует внеприродное начало бытия, поэтому в рамках религиозного мировоззрения невозможно объяснить происхождение человеческого духа, – и в этом состоит коренной порок религиозного восприятия мира. Однако, акцентируя внимание на духовности, религия способствует идеальной направленности человеческих стремлений, – и в этом ее несомненная ценность. Поэтому здесь правомерен вопрос: не в религиозном ли образовании надо искать глубинные корни не только необычайно сложного отношения атеиста Сталина к религии, но и духовно-нравственной мотивации всех деяний будущего вождя советского народа?

Ему было присуще многомерное понимание исторической роли религии; в частности, он считал принятие христианства на Руси шагом по пути прогресса. На совещании пропагандистов 1 октября 1938 года он осуждает тех историков, которые не желают диалектически оценивать это историческое событие, и подчеркивает: «Религия имела положительное значение во времена Владимира Святого» (Исторический архив. – 1994. – №5. – С. 14). В статье «Октябрьская революция и вопрос о средних слоях» (1923 г.) он сопоставляет христианство с социализмом, проводя историческую параллель между ними: «Если раньше христианство считалось среди угнетенных и задавленных рабов обширнейшей Римской империи якорем спасения, то теперь дело идет к тому, что социализм может послужить (и уже начинает служить!) для многомиллионных масс обширнейших колониальных государств империализма знаменем освобождения» [149, с. 347].

Как видно отсюда, он полагает, что и в христианстве, и в социализме заключена духовная сила, делающая их исторически соразмерными. В сталинском образе («якорь спасения») выражена мысль о христианстве как духовной опоре угнетенных. Между тем, широко распространенная и тогда, и по сей день метафора «религия есть опиум народа» (т. е. нечто приглушающее боль, но не придающее силы) подобной мысли не содержит и даже противоречит ей. А ведь правота сталинской оценки косвенно подтверждается тем, что раннее христианство подвергалось гонениям со стороны римских властей, так же как современный империализм пытается задушить идеи социализма. Для угнетателей во все времена была сугубо опасной направленная против социальной несправедливости духовная сила – будь то «якорь спасения» или «знамя освобождения». Бывший семинарист отлично понимает это.