Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 4 (страница 27)
Американский поэт и сочинитель страшных историй Эдгар Алан По боялся быть похороненным заживо во время летаргического сна. Очень распространённая в те времена фобия. Страх По, вероятно, был так глубок, что даже не позволял писателю говорить о нём прямо, признаться в этом страхе самому себе. Рассказ «Преждевременные похороны» оформлен в целом в ироническом тоне: после нагнетания ужаса на доверчивого читателя короткими историями в стиле газетной хроники о некоторых жертвах летаргии и поспешных похорон, главный герой рассказывает свою историю: как он панически боялся, что с ним произойдёт то же самое, и принял все необходимые меры предосторожности, но не избежал горькой участи. Однако его «преждевременное погребение» оборачивается фарсом, нелепым недоразумением, случившимся по пьянке. После того, как ситуация счастливо разрешилась, герой как бы путём шоковой терапии излечивается от своей фобии, живёт и здравствует дальше.
Можно предположить, что сочиняя этот рассказ По хотел одолеть и собственный ужас — выжечь его едкой иронией, насмешкой; отписаться от этого страха и от вероятной участи в самом деле обнаружить себя однажды заживо погребённым. И не стоило бы вспоминать сейчас о «Преждевременных похоронах», если бы речь шла только о пустой фобии: медицина стала совершенней, врачи уже давно не допускают таких оплошностей и констатируют смерть безошибочно. Тем более — перед погребением вас аккуратно разрежут, вынут органы, сольют кровь, зашьют, забальзамируют, разукрасят, и под землю вы сойдёте красивый и наверняка мертвее мёртвого. А то вас и вовсе сожгут — кремация нынче пользуется заслуженной популярностью, и нет причин взрывать свою голову, как Магдалина Блэр, чтобы наверняка избавить себя от переживаний гниения и растворения собственного трупа и осознанной личности. Переживания, которые может зафиксировать угасающий разум; его остатки, по фантастическому допущению Алистера Кроули, теплятся в уже мёртвом теле за счёт остаточной электрической активности нейронов. Это было бы страшно, будь это правдой, не так ли? Но не так, дело вовсе не в гниющем трупе, который продолжает чувствовать. Чувствует дух, или душа если угодно.
Меня, например, кремировали. Но всё повторилось в точности, почти дословно, как в избранных эпизодах достопамятного рассказа По. Умерев, я очутился в красной комнате без мебели и видимых источников освещения. Посреди комнаты располагалось дымящееся кострище, на жарких углях лежал я — не испытывая никакой обжигающей боли. Демон предстал предо мной и подал мне руку:
— Вставай! Разве я не велел тебе встать?
Что увидел я, когда исчезла первая стена комнаты? Я увидел битвы, войны — мелкие войны примитивным холодным оружием, такие древние и незначительные, что о них никто и не помнит уже, кроме профессиональных историков. Я видел грабежи и изнасилования — женщин, детей и крепких мужчин — сперма смешалась с кровью и невыношенными плодами. Пожары, в которых горели заживо люди… Внезапно ко мне вернулись физические ощущения. Мне стало нестерпимо жечь всё тело снаружи и изнутри, когда я слишком долго задержался взглядом на горящей часовне, в которой скрылись монахи. Я ощутил унижение изнасилования, поругания моей воинской доблести и моей материнской любви и долга, и детский ужас перед страшным, вонючим, громким, закованным в железо, который бьёт меня по лицу плетью, бросает моё тело на поленья, так что рёбра в моём хрупком теле ломаются, и — рвёт меня изнутри… горло забивает плотный, как мокрая вата, запах жаренного людского мяса — Господи, иже еси на небеси… не убоюсь, пройдя долиной теней… — или ещё какую-то шептал я бесполезную молитву, которой меня научила костлявая черепаховая мать, покрывшаяся кожей, твёрдой, как у змеи, или отец, мягкий, как его развороченные внутренности после того, как тот жуткий воин рассёк его, — и долина теней передо мной открылась — (потом были войны пострашней, охватившие мир целиком) — долина страданий, вечного горения, пыток, момента, когда твою плоть рассекает клинок, цепь, шипы, стальная перчатка с когтями как у крокодила, горячие медные пластины быка, внутри которого я находился, жгли невыносимо, запахи собственной горящей плоти и костра, разведённого под этим медным идолом, забивали мне глотку, и я радовался, просил бога, чтобы стало больше невыносимого смертельного чада, потому что если это сработает — если это задушит меня сейчас — не придётся жариться заживо до самой смерти — о, скорее бы пришла сама смерть!
Мгновения тысячелетий калейдоскопически сменялись, накладывались друг на друга, сознание распадалось на стёклышки — в каждом отражались миллионы смертей, миллионы отчаяний и скорбей, ненависти и проклятий — и всё это одновременно! — голова готова взорваться!
Демон крепко держит меня за руку, вот уже все стены красной комнаты растворились, и мы несёмся над адом, который собран, как мозаика из эпизодов человеческой истории — и каждый эпизод сохранён навеки, он не кончается никогда!
— Как тебе? — спрашивает демон. — Это ли не печальное зрелище?
И вдруг я узнаю демона, узнаю человека за его мерзкой и необъятной глазами демонической личиной — о, боже! — это же Эдгар Алан По, — но в кого он превратился?!
— Я был смертным, теперь — демон, — подтверждает он мою догадку. — Я не смог, я устрашился описать всё как есть, когда мне пришло откровение ещё в бытность мою человеком. Но не избежал необходимости выбирать после смерти. Сердце моё не вынесло этих страданий, я предпочёл их сохранить навсегда, всегда помнить, смотреть прямо — лицом к лицу с ужасом — на основы мироздания без всякого дурмана. Довольно! При жизни я искал утешения в опиуме и вине. Но довольно! Я делал это из жизнелюбия, уповая на смерть как на избавление. Но смерть не приносит избавления… Это всё обман, жалкая ложь! И такой лжи, которая мне открылась после смерти, я принять не мог — надо же быть последней падалью! — чтобы забыть всё это, — предать себя! Теперь мои глаза широко открыты и взор не затуманен лекарством.
Страшное потусторонне существо крепче сжало мою руку.
— Теперь и тебе предстоит выбор — знать это всё, или забыться в раю, — а я тебя покидаю… — произнёс демонический По и исчез. Демон обезличился, точнее — в нём проявились тысячи других обезображенных потусторонним ужасом ликов неизвестных мне или неузнанных мной людей, если это были когда-то люди. То, что предстало передо мной и держит меня за руку — теперь это был Легион.
Я все смотрел и ужасался, и страдал от невыносимой боли и унижений, если взгляд мой чересчур задерживался на чём-то одном, а голос — невероятный, сотканный из тысяч голосов — снова воззвал ко мне: «Это ли… о! Это ли не печальное зрелище?» — но прежде чем я нашёлся с ответом, многолико-безликое существо отпустило мою руку, фосфорические светильники погасли, и все могилы были разом завалены, а из них неслись вопли отчаяния, сливаясь в единое стенание, в котором снова отдалось эхом: «Это ли… о боже! Это ли не самое печальное из зрелищ?»
Дольше
[4] В музее человеческой истории — в аду, — перед очередным экспонатом стоит человек. Он смог изобрести машину времени и поэтому он пробил себе пропуск во все залы и может любоваться на все артефакты, на все панорамы, легко преодолевая границы определённые корпорацией БОГОДАТА. (Или так только послышалось, а было — «благодати»?)
Они, эксплуататоры и насильники, могут устанавливать эти границы, потому что владеют загадочной наукой — хронологией. Но человек тоже познал эту науку — у него было откровение.
Теперь человек стоит посреди бесконечных переходов из зала в зал и не знает, куда идти, что он здесь ищет, что с этим всем делать, со всеми этими возможностями и знанием. Вот, он стоит перед образом Гитлера, и думает; «Может разбить его? Спасти несколько миллионов жизней? А стоит ли? Много ли от этого изменится? Для миллионов жизней, то есть, — не тех, так других? К чему это может привести? — в любом случае, к смертям». Всё оказалось бренным, не таким уж и важным.
Самое главное, что человек получил пропуск не только в прошлое, но и в будущее. Теперь он знает наверняка, чем всё закончится — всё закончится на нём, и именно потому, что человек попал в этот музей и преодолел хронологические границы.
[5] Вот, оказывается, что значит «исполнится благодати»! Вкусить богодатной мудрости!
Мало же в этом толку. Знание будущего лишь усугубляет последствия. Нельзя сопротивляться великому магниту.
Но лучше — видеть, даже если это бесполезно.
[6] Они любят цитировать отступника Николая Фёдорова, сказал священник, не обращай внимания. Преступника Николая Фёдорова, не обращай внимания. Глупого святого.
«И чем мы, носящие образ Бога, у Которого нет мёртвых, чем мы можем уподобиться Ему, имея пред собою могилы? Если религия есть культ мёртвых, то это не значит почитание смерти, напротив, это значит объединение живущих в труде познавания слепой силы, носящей в себе голод, язвы и смерть, в труде обращения ее в живоносную.