Василий Спринский – АКОНИТ 2018. Цикл 1, Оборот 2 (страница 22)
Псина замахала хвостом и отрывисто гавкнула в знак согласия. Я же опорожнил свой жестяной кубок одним махом.
Виски оказался недурственным, даром, что «Олд Скоттиш» — обычно туда мешают всякую химическую бурду — только что больно крепкий, мне аж дыхание перехватило. Мистер Морнаух от души рассмеялся, да так оглушительно, что Тильда и Лямбда враз подскочили и забрехали. Корнелиус похлопал меня по спине, спазм отпустил, и ничего вокруг не изменилось.
— Вот видите, не всё то правда, что о нас говорят, — веско сказал эльф, воздев указующий перст в сырой мартовский воздух.
— Ладно. Так вы сказали, сэр, что приехали в гости к тёткам. А сами вы из каких мест будете? — решил я перевести тему, чуть отдышавшись.
— Я-то? Из отдалённых, — довольно лаконично ответствовал он.
— А поподробнее?
— Ну а вы сами-то из каких?
Поняв, что разговаривать вопросами — весьма глупое и трудоёмкое занятие, я ответил про себя:
— Из Гластонбери, там у меня родственники, но сейчас я снимаю апартаменты в Лондоне, вернее сказать, художественную мастерскую.
— О, так вы художник?
— Не совсем. Скорее, столяр-краснодеревщик.
— Ага, — сразу же охладев, кивнул эльф. — Ну, а я из Девоншира, значит.
— Вот сразу бы так.
— Ну уж простите мне мою слабость. Ещё по одной?
Действительно, подумалось мне, эльфийская логика сродни женской, только ещё более заковыриста. Какой-такой секрет из того, что в Девоншире тоже живут фейри? Они ведь в каждом графстве есть.
— А никакого, — иронично ответил, видимо, прочтя мои мысли, Корнелиус, разливая виски. — Только что родичи просили меня не распространяться кому не попадя.
— Ясно, — повисла небольшая пауза. — Так что вы думаете о современной технике — о летательных аппаратах, о новых средствах связи и открытиях в области электромагнетизма?
— Что я думаю? — задумался Корнелиус. — Что я думаю? Хммм…
Меня уже не так пробирал озноб, как раньше, душа моя согрелась добрым эльфийским пойлом, поэтому я не стал ускорять ход мысли моего странного собеседника и позволил отвлечь своё внимание на обозрение туманной полосы дальнего леса.
Наконец Корнелиус вышел из ступора и ответил:
— Я хотел бы предостеречь ваших учёных от заигрывания со стихиями и энергиями, которые они не понимают. Этот пресловутый антропоцентризм… «Человек есть мера всех вещей». Кто это сказал? Читал я ваших мудрецов. Ницше, Спиноза, Вернадский, Гёте, Достоевский, Шлегель, Гегель, Гоголь, Моголь. Не впечатлило.
— А что вас впечатляет обычно? — раздосадованный его гонором, осведомился я у сего интеллигента.
— Что меня впечатляет? Ха-ха, хо-хо, ну, хотя бы то, что вот я сейчас возьму и заново наполню бутыль превосходным виски.
— Да ну? — не поверил я и прищурил один глаз. — Вот уж давайте без фокусов, у нас с вами тут серьёзный разговор.
— А никто и не говорит ни о каких фокусах. Всё естественнейшим образом, исходя из первого закона термодинамики.
— Из первого, говорите? — встрепенулся тогда я. — Ну-ка, организуйте.
Житель он холмов или не житель, а меня так просто не обдуришь. Что я, зря, что ли точным наукам обучался в коллеже и всего Артура Конан Дойла прочитал?
— Тогда смотри внимательно, — произнёс эльф и своей худющей, словно жердь, рукой приподнял бутыль с виски на уровень своей головы. Тёмно-зелёное стекло просвечивало на воздухе, и я вполне удостоверился, что виски осталось разве что на донышке.
— Ну вижу, да, — наконец, сказал я и кашлянул — слишком уж промозгло было здесь, на луговине. — Осталось разве что моим борзым угоститься.
Я не большой любитель всяких там иллюзионистских штучек, джентльмены, потому сразу потерял интерес к фокусу и полез в карман за спичками и табаком, а в другой карман — за своей старой трубкой, которую вы, кстати, можете и сейчас лицезреть.
— Да хватит уже бахвальства! — не выдержал какой-то скряга в углу, закутанный в плед, как бедуин. — Покороче давай.
— А ну заткнись, пёсья морда! — рявкнул, не вынимая изо рта трубки, мистер Сноддервик. Наступило тягостное молчание, слышно было, как у собравшихся трутся друг об друга челюсти и поскрипывают суставы на ветру.
— Вот такой вот я позитивист, господа, — продолжал, как ни в чём не бывало, м-р Сноддервик. — Эльф же мгновенно уловил перемену настроения и участливо осведомился, опустив бутыль обратно к себе на бревно.
— Что-то не так, монсьер?
— Нет-нет, — поспешил я его заверить. — Пожалуйста, продолжайте, сэр Корнелиус. Я тут малость отвлёкся на проблемы насущные.
— Ах, эти насущные проблемы, — вдруг оживился эльф. — Знаете, у нас ведь тоже не всё гладко.
— А что у вас не так?
— Ну, не считая засилья человеческих орудий промышленности, всех этих проклятых и зловонных дымных фабрик с вонючими нефтяными машинами и злыми собаками, — начал отвлечённо формулировать мысль Морнаух, — у нас есть ещё один постоянный источник для раздражения.
— И кто — или что это? — недоумевал я. Про заводы мне было понятно, разумеется.
— Никогда не догадаетесь.
— Не спорю.
— Это —
Корнелиус произнёс это простое слово с таким весом и с такой зловещей интонацией, что мне стало не по себе. Однако я быстро отошёл.
— А что же вам сделали цыгане?
— Ну как, — грустно усмехнулся почтенный эльф, — мало того что цыгане охотятся на наших зайцев, они ещё и подкладывают своих детей нам на воспитание. А ведь это именно мы, — гордо выпятив грудь, прогремел Корнелиус, — именно мы славимся испокон веков «подложными грудничками»!
Тут у меня начала формироваться картина этого древнего противостояния.
— Эти развесёлые ребята из табора постоянно крадут наших детей и подсовывают нам своих. Представьте только, как страдает от этого наша система образования и здравоохранения! Вот и в этот раз тётушки пригласили меня разобраться с одним случаем «подложного грудничка». Вернее, на крестины пригласили, тьфу-ты. Его нашли в этих болотах не так давно — видно, бросили своего внебрачного на верную смерть. Моим тётушкам пришлось взять его на воспитание, иначе помер бы.
— Вот оно что, — сокрушённо сказал я. — А я и не знал, как же у вас.
— Да, — гневно продолжал Корнелиус. — Этот чертёныш явно цыганский, правда, я ещё его не видел живьём. Но уже ощущаю. У них ещё у всех зубы золотые. И как только меня угораздило — стать крёстным цыганскому племени. Ладно. Увы. Кстати, если увидите зайца на этих лугах — не стреляйте лишний раз, это может быть наш тотемный зверь. А вот на уток охотьтесь, это без проблем. С лисами тоже осторожнее — они колдуньи. Про сов сами знаете. А теперь мне пора. Рад был познакомиться, всегда к вашим услугам, премного, и так далее, и тому подобное.
Эльф сделал мне прощальный жест рукой и вдруг исчез. В прямом смысле. Даже облачка от дыхания не осталось.
Я проморгался, потом ещё покурил, встал, кликнул собак и двинулся восвояси. Ни одной утки мне больше не попалось. Кстати, вот что было потом…
Тут мистер Сноддервик отнял, наконец, свой взгляд от гипнотического полыхания камина и оглядел аудиторию. Никого не было рядом, не считая только дремавшего профессора латыни в соседнем кресле. Он бормотал что-то вроде:
Сноддервик бросил взгляд на напольные часы. Часовая стрелка подползала к одиннадцати вечера.
Рыба, спосовная проглотить лодку
«Эцитон», трёхдечный трёхмачтовый корабль с жёлто-красным муравьём на парусах, вышел из адмиралтейства полтора месяца назад. Муравей имел огромные изогнутые челюсти — солдат кочевого вида. Африканские крестьяне, завидев колонию этих насекомых, хватали домашнюю живность и бежали из деревень.
Капитан Ярн Мюрт не раз бывал на берегах тропической Жамурии, но дальше портов с рахитичными попрошайками и грудами гниющих фруктов Чёрный континент оставался для него загадкой. Про эцитонов Мюрту рассказал береговой околоточный, негр с пористым лицом и ушами борца, похожими на цветную капусту. Они пили под тентом бара недалеко от гавани, и околоточный долго смеялся, вспоминая, как однажды в джунглях сопровождал двух белых путешественников.
«Я улёгся возле палатки под москитной сеткой, — говорил негр. — Жара стояла адская, но спал я крепко, я всегда сплю крепко. Меня разбудил крик профессора. Я вскочил. Смотрю, не понимаю. Профессор танцует голый возле палатки, весь в чёрных точках. Тут до меня дошло. Муравьи его жрут. Боль от укусов ужасная, поверьте на слово. Будто углями обкладывают. Профессор, значит, орёт, ноги в сапоги тычет, а там тоже муравьи, эцитоны. Тут и помощник профессора выскакивает — тоже весь в муравьях, в одних трусах отплясывает. Пока бензином не окатил — визжали, как дети. Ох, и насмеялся я тогда. Знаю-знаю, что бензин запрещён! — околоточный взмахивает руками. — Экологическая программа «Путь» у нас в Жамурии как библия. В качестве горючего ни-ни, у самого — велосипед и небольшой парусник».
По возвращению из того рейса Мюрт подал заявку в юрберское Бюро Регистрации Названий, а через неделю уже заказывал паруса с новой эмблемой (предварительно отполировав задом скамью библиотеки имени Проклятого Нима, выискивая изображения непреклонных кочевников), а поверх белых полос по бортам лично вывел кистью: «Эцитон». Старое имя корабля — «Анна-Эстель-Катрин» — досталось Мюрту вместе с судном и никогда не нравилось. Плавать на женщине он предпочитал только в окружении перин или душистых полевых трав.