Василий Смирнов – Саша Чекалин (страница 77)
— Держите крепче, все равно убегу… Развязали бы мне руки… Боитесь, трусы… Все равно убегу…
Он рвался, кричал, быстро оглядывался по сторонам, ища кого-то глазами.
— Товарищи, бейте фашистов… не взять им Москвы… Не победить нас…
И каждому советскому человеку, стоявшему на площади, казалось, что это к нему обращается Саша с пламенным призывом…
Страшны и незабываемы были эти минуты для собравшихся на площади жителей города.
Увидели люди, какая сила, какая неукротимая воля к жизни, к борьбе у этого рослого, стройного юноши с ярко горевшими карими глазами на смуглом, обветренном лице, необычайно красивом и мужественном в эти минуты.
Наташа стояла у ограды, судорожно вцепившись в прутья железной решетки. Вместе с ней были Володя, Вася и Егор. Когда из комендатуры вывели Сашу, они поняли: поздно! Они опоздали, и Саше уже ничем нельзя помочь. Но они не могли, не в силах были стоять вот так на месте и смотреть.
Егор и Вася, расталкивая людей, все ближе продвигались к виселице, окруженной цепью солдат. Наташа тоже рвалась вперед, но чьи-то сильные руки удерживали ее сзади.
А в это время двое солдат и староста Авдюхин вели к городу мать Саши и Витюшку. Подымаясь по дороге к площади города, Витюшка услышал вдали глухой шум.
Кто-то закричал… потом запел… Лицо у Витюшки побелело, он схватил мать за руку.
— Мама! Слышишь? Это Шура… Это он…
Витюшка сразу узнал голос своего брата. Этот голос он мог бы отличить от тысячи других.
Сзади его подтолкнул прикладом солдат, что-то крикнул на чужом языке.
Мать тоже прислушалась и тоже узнала голос Саши.
А Сашу в это время подвели к дереву на площади, поставили на ящик.
На всю площадь звучал его молодой, еще не окрепший, звонкий голос:
— Нас много! Всех не перевешаете…
Когда палач в темно-коричневом мундире торопливо дрожащими руками стал распутывать петлю, Саша вдруг перестал вырываться. Вскинув голову, он громко запел:
И тут произошло то, чего никак не ожидали фашисты. Песня Саши словно пробудила черневшую от множества людей площадь. Толпа снова заволновалась, зашумела… Повинуясь общему порыву, все, как один, обнажили головы. Вместе с Сашей пели уже десятки… сотни голосов…
Напрасно суетились полицаи, злобно и растерянно кричали:
— Молчать!.. Шапки надеть…
Песня словно на крыльях неслась над площадью.
Собрав последние силы, Саша ударил ногой палача. В толпе на площади многие плакали…
Это было 6 ноября 1941 года.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Мать и брата Саши привели на площадь, когда все уже было кончено и жители города разошлись.
На ясене, чуть покачиваясь от ветра, висело тело Саши. Рядом все еще толпились солдаты. Кто-то из офицеров фотографировал повешенного.
Даже шагавший рядом с Чекалиными предатель Авдюхин молча отошел в сторону, когда Надежда Самойловна приблизилась к сыну. У нее подкосились ноги.
— Прощай, сынок! Прощай, Шурик! — прошептала она и, поклонившись сыну до земли, как слепая, спотыкаясь, пошла за конвоирами.
За ней плелся Витюшка, сгорбившись, не решаясь оглянуться назад.
Надежду Самойловну привели в комендатуру, а Витюшка, замешкавшись, остался внизу у крыльца, среди толпившихся на улице солдат.
Теперь Надежде Самойловне было все равно. Опа не чувствовала страха, в ее душе была теперь только ненависть, страшная, жгучая ненависть к врагу.
Когда один из предателей — чернобородый, франтовато одетый Шутенков, узнав ее, злобно засмеялся и сказал: «Ну, коммунистка, попалась…», Надежда Самойловна ответила ему:
— Нет, мы, коммунисты, не скрываемся!
В помещении были другие арестованные, дожидавшиеся решения своей участи. Все теперь смотрели на Шутенкова и Чекалину.
Подошел офицер гестапо и, слыша, как визгливо закричал побагровевший Шутенков: «Расстреляем!..», подтвердил по-русски:
— Да, расстрелять.
— Ладно! — крикнула Чекалина, сбросив с головы платок и подступая к офицеру. — Стреляйте… Мужа моего вы убили. Сына убили… Убивайте уж и младшего сына. Казните меня вместе с ним. Я сама вам его приведу…
Надежда Самойловна бросилась к двери. Часовой, видя, что офицер молчит, пропустил ее.
В это время о чем-то заговорили другие арестованные, невольно отвлекая внимание.
Надежда Самойловна сбежала с крыльца.
— Бежим, сынок, — прошептала она и, схватив Витюшку за руку, юркнула в проулок. Задами они пробрались на шоссе, смешались с проходившими беженцами и, быстро выйдя на проселочную дорогу, скрылись из города.
Почти сразу же спохватившийся Шутенков выскочил на крыльцо и, не найдя Чекалиной, поднял тревогу.
Напрасно в этот день полицейские искали Чекалину в городе: она была уже далеко.
Двадцать суток висел труп Саши Чекалина на городской площади — хотели фашисты устрашить советских людей. Хотели фашисты унизить юного героя. Повесили ему на плечи ржавую винтовку, а на шею — фанерную доску с надписью: «Конец одного партизана!»
Даже мертвый, Саша был опасен для врага. День и ночь возле ясеня прохаживался вооруженный автоматом часовой, злобно и предостерегающе покрикивая на прохожих, когда кто-либо останавливался, подходил ближе.
А прохожие на площади невольно замедляли шаг, снимали шапки и в скорбном молчании проходили мимо.
В расклеенном всюду приказе комендатуры было сказано: «Каждого, кто укроет партизан или поможет им, мы будем так же вешать».
Но и приказ не устрашил, а только больше ожесточил людей. А песня Саши жила и после его смерти. Ее слышали и вспоминали не только жители города Лих-вина, находившиеся в тот день на площади. Ее слышали в подвале комендатуры Митя Клевцов и Гриша Штыков. И эта песня придала им мужества, вдохнула новые силы.
Когда в тот же день после казни Саши того и другого снова привели в комендатуру на допрос, снова стали избивать, Митя и Гриша и на этот раз устояли — ни слова не сказали о том, что знали. Случайно Ковалев видел, как после допроса их уже не вели из комендатуры, а волочили по земле.
А на другой день Ковалев узнал, что Гриша и Митя, не выдержав пыток, добровольно согласились уехать на работу в Германию. Никак не мог поверить этому Ковалев. Сомневались и жители города. Но что в подвале гестапо и в местной тюрьме арестованных Штыкова и Клевцова нет, Ковалев точно знал. То же самое сообщили в комендатуре и матери Мити — Варваре Христофоровне, когда она пришла узнать о судьбе сына.
Исчез из города и Чугрей. Его жене сообщили в полиции, что Чугрей повез арестованных Штыкова и Клевцова в Германию.
В одну из темных осенних ночей фанерная доска с груди висевшего на дереве Саши исчезла. Какой-то смельчак снял ее. Народная молва в городе приписывала этот подвиг лихвинским школьникам. Называли имя Егора Астахова.
Сашины друзья, как могли, мстили гитлеровцам за Сашу. Они срывали со стен домов и заборов фашистские листовки, писали советские лозунги. Большего пока сделать не удавалось. Все строже становились фашистские порядки в городе. Почти каждую ночь происходили облавы, обыски, аресты — искали партизан.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ
Тихо, тоскливо в землянке.
По-прежнему остается незанятым место Саши на нарах. Висит на колышке Сашина гимнастерка с разорванным рукавом, компас, лежат разные вещи… Кажется партизанам, что вот-вот откроется дверь и на пороге покажется худощавая фигура Саши, прозвучит его звонкий голос. Но знают партизаны, что Саша больше никогда уже не вернется. Только Павел Николаевич не подозревает о гибели сына. Тщательно скрывают от него партизаны страшную весть.
Снаружи вьюга воет волчьими голосами, заметая снегом вход в землянку. Слышно, как скрипят деревья.
Павел Николаевич принес из леса охапку дров, затопил печку. Присев на корточки, он медленно закуривает. Отблески огня освещают его похудевшее, заросшее черной бородой лицо. От общего, какого-то тоскливого молчания ему становится не по себе.
— Вот тоже и радио снова вышло из строя, — с грустью говорит он, поглядывая на молчавший радиоприемник, возле которого, вертя рычажками, трудится Алеша. — Да ничего, Шурка придет — починит. Для него это пара пустяков…
Павлу Николаевичу приятно говорить о сыне. Он не видит, как у Машеньки начинают дрожать ресницы, как, уткнувшись лицом в подушку, всхлипывает Люба.