Василий Смирнов – Саша Чекалин (страница 63)
— У Мити оперативное задание, — грустно замечает Саша.
— И задание надо выполнить и лекарство добыть, — упрямо стоит на своем Петрович.
По тропинке верхом на лошади спускается Дубов.
— Гнедко-то весь в мыле, — замечает Матюшкин, — чую, вернулся наш Павел Сергеевич с добычей.
Соскочив с лошади, Дубов осторожно несет в землянку сверток в газетной бумаге.
Саша присаживается рядом с Матюшкиным на толстый конец березы.
— Сколько фашисты горя принесли нашему народу! Вот проклятые, всю жизнь перевернули. Скорее погнать бы их обратно! — Глаза у Саши сверкнули, он крепко сжал кулаки.
— Погонят, Сашуха, погонят… Легко сказать, такая сила навалилась на нас… Вся Европа на них работает. А нам помощи от союзников нет. Одни воюем. Разве союзники чувствуют наше горе?
— Народ в деревнях ждет, что к весне погонят фашистов, — замечает Саша, вспоминая свой недавний разговор с колхозниками в Шаховке. — Спрашивали меня, когда второй фронт откроется, а я что скажу? Говорю: будет скоро, обязательно будет…
— Разве бы мы, Сашуха, сидели с тобой здесь, в лесу, если бы открылся второй фронт! — сердито говорит Петрович. — Второй фронт! Хм-м! Пока что второй фронт здесь, в лесах. Красная Армия — это первый фронт. А второй фронт — мы, партизаны, народ. Понял? То-то…
Голос у Петровича крепчает.
— В 1812 году у нас был союзник, Англия. А гнали мы француза одни от Москвы. Один наш русский народ Наполеона гнал и Европу освободил. Так и теперь будет. Вот увидишь. То-то…
Из землянки выходит Дубов, за ним Тимофеев осторожно выводит Ефима Ильича. Забинтованная голова у него неподвижна, словно вылеплена из снега. На полянке появляется Люба, деловитая, озабоченная, с бинтами и свертком ваты в руках.
— Перевязывать будет, — шепчет Петрович, не сводя скорбных глаз с белой неподвижной головы Кострова.
Саша уже знает, как проходила боевая операция, в которой он не участвовал, занятый переправой красноармейцев. Партизаны, сняв часового, сумели подойти близко к вражеской базе. Взорвать бочки с горючим вызвался Трушкин. Он пополз со взрывчаткой, но вскоре вернулся обратно — помешало встретившееся на пути заграждение из колючей проволоки или, может, не хватило у него решимости — рядом находилась охрана. Тогда вместе с ним пополз Ефим Ильич. Вдвоем они взорвали вражескую базу. При этом Трушкин погиб, а Ефим Ильич, отброшенный в сторону, тяжело контужен. Немцы подобрали его, лежавшего в бессознательном состоянии, и повезли в город. Уже у самого города партизаны отбили Ефима Ильича…
Вокруг скамеечки, на которую Дубов и Тимофеев усадили Кострова, собираются партизаны. Пусть он если и не увидит, то почувствует, что его боевые друзья здесь, рядом.
Люба осторожно, едва касаясь пальцами, разбинтовывает голову и лицо Ефима Ильича. Ей помогает Машенька. Саша видит, как дрожат у девушек руки. Ефим Ильич ласково подбадривает:
— Смелее, смелее, Любаша!.. Теперь мне ничего!.. Не так больно…
Он опирается забинтованными руками о скамейку и тихо спрашивает:
— Правда, Любаша, солнышко светит? Я чувствую!
«А вдруг он не увидит солнышка?» — думает Саша. Звонко, дрожащим голосом он говорит:
— Светит солнышко, Ефим Ильич, вы увидите его…
— Эх-х… — громко вздыхает Матюшкин. Сняв с головы шлем, он судорожно мнет его в руках.
— Петрович, это ты? — тихо спрашивает Костров, услышав голос Матюшкина. — И Саша здесь?
— Вы не разговаривайте, Ефим Ильич, — умоляюще просит Люба.
— Не могу не разговаривать! — Шутливый тон Ефима Ильича действует на всех ободряюще. — Про Москву вы говорили, слышал. Неужели не верите, что Красная Армия, весь наш народ Москву отстоят…
Матюшкин подходит ближе, и, хотя Машенька делает ему знаки молчать, Петрович не может сдержать себя:
— Кто сказал, Ефим Ильич, что не верим? — Давно не бритое, щетинистое лицо Матюшкина багровеет, крепкие жилистые пальцы комкают буденовку. — Нет таких людей среди советского народа, кто не верит!
Люба снимает последний бинт, вату. Ефим Ильич морщится от боли и крепче сжимает руками край скамейки. Саша впервые видит обожженное, в струпьях и волдырях лицо Ефима Ильича, видит, как капельки свежей крови, словно красные слезы, стекают у него по щекам. Тимофеев нетерпеливо нагибается к лицу Кострова.' Все молчат. Молчит и Ефим Ильич.
Он осторожно встает с места, медленно поднимает голову.
— Нет! Не вижу… Ничего не вижу! — голос у него звучит тоскливо. — А солнышко чувствую! — Он протянул руки, шагнул вперед. Лучи осеннего солнца озаряют и греют изуродованное лицо партизана. — Солнышко там… Где Москва… Верно, в той стороне?
— Правда! — шепчет Люба.
Тихо плачет, прислонясь к дереву, Машенька. Молчат партизаны.
Ефим Ильич стоит неподвижно, учащенно дыша, вглядываясь в даль незрячими глазами.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
На другой день Клава и Таня, ходившие в разведку, принесли в лагерь сброшенную с советского самолета свежую листовку «Вести с Советской Родины».
Листовку Дубов прочитал вслух, потом она долго ходила по рукам. Каждый хотел сам прочитать, подержать в руках весточку с далекой теперь Большой советской земли.
Попросил листовку и Ефим Ильич. Ласково, как мать ребенка, погладил зеленоватый листок руками, потом приложил его к своим забинтованным глазам, словно надеялся увидеть.
В листовке сообщалось, что под Москвой идут ожесточенные бои, что враг бросает в бой все свои резервы, но что силы советского народа неисчислимы.
Заканчивалась листовка словами: «Немецко-фашистские захватчики дальше не пройдут. Фашисты будут разгромлены под Москвой». Затем следовал призыв к населению временно захваченных врагами районов создавать партизанские отряды, громить транспорты и коммуникации вражеских войск, истреблять фашистов и их пособников.
— Что я говорил! Под Москвой и Наполеон споткнулся. Москва, брат, ни перед каким врагом, будь он сильнее фашистов в сто раз, голову не склонит, — скороговоркой рассуждал Матюшкин, подходя то к одной группе партизан, то к другой. Голубые глаза у него горели, он широко жестикулировал, хотя никто и не пытался возражать. — В Москве весь народ поднялся на защиту! Поняли? — радостно спрашивал он.
— Думаешь, не поняли! — откликался Алеша.
Алеша заметно скучал. Митя ушел выполнять задание, Саша — больной. Последнее время они втроем были неразлучны.
Петрович выглядел победителем, словно это он нашел и принес листовку. Партизаны оживленно обсуждали каждое слово из прочитанного, спорили между собой — закончится война к весне, если только союзники ударят по фашистам с запада, или не закончится?
— Закончится! — утверждали одни.
Другие возражали, что не закончится, пока Красная Армия не прогонит фашистов до самого Берлина.
Саша прислушивался к разговорам. Он тоже держал листовку в руках, прочитал ее от первой до последней строчки и теперь думал — нет, война еще не скоро кончится. Мысленно он представлял себе карту Советского Союза и свой район на карте, так далеко отстоящий от границы.
Слышался тихий, слабый голос Ефима Ильича. Умело, в нужный момент он вставлял свое слово в разговор.
— А я думаю, Ефим Ильич, — раздумчиво говорил Матюшкин, — в Москве, наверно, чуток полегчало, наверно, там почувствовали, когда вы в ту ночь вражескую базу с бензином взорвали… Если не в Москве, то в Туле почувствовали — это факт.
Саша замечает, как Ефим Ильич слегка проводит рукой по забинтованному лицу. И у него снова сжимается сердце от жалости. Неужели Ефим Ильич на всю жизнь останется слепым?
— А Тула — это ворота в Москву, — тихо, но так, что все его слышат, говорит Костров.
— Во-о, правильно… — снова загорается Матюшкин. — Кто в гражданскую войну Москву выручил? Мы, туляки!
Люба не выдерживает:
— Ты, дядя Коля, уж слишком…
Саша невольно улыбается, видя, как глаза у Петровича от негодования становятся круглыми и заросшее рыжей щетиной лицо багровеет.
— Эх ты, козявка! — тяжело вздыхает он. — Тоже сказала. Да ты понимаешь, Тула что? Оружейный завод — раз. — Он откладывает на пальцах. — Уголек — два. Кто уголек давал в гражданскую войну Москве? Кто винтовки тачал? Патроны делал? Кто, скажешь, как не туляки?
Саша зябко кутается в пальто. К вечеру он опять чувствует себя хуже.
Нет-нет да и мелькнет мысль о Мите. Пошел один в город. Как-то он теперь там?..
Все молчат, слушая Кострова. Говорит он медленно, взвешивая, подбирая каждое слово, тихо, но отчетливо. И как ни плохо чувствует себя Саша, каждое слово Ефима Ильича проникает к нему в сердце, зажигает, волнует.
— В тот день, когда я ушел из города, — рассказывает Ефим Ильич, — позвонил секретарь обкома партии. И знаете, что он сказал? — Костров немного медлит, словно вспоминая, подбирая подходящее слово. И хотя он сидит неподвижно, с разбухшей от ваты и марли белой головой, в которой только чернеют узкие щелки для губ, носа и ушей, партизанам кажется, что он обводит всех глазами, смотрит на каждого. — Задержать… Затормозить, хотя бы на короткий промежуток времени, вражеские транспорты. Не давать врагу возможности пользоваться дорогами. Вот о чем просил нас секретарь обкома партии, зная, что остаемся на дальних рубежах обороны Москвы. Вот какая перед нами была поставлена задача.
— А мы разве не задерживаем врага? — это голос всегда молчаливого Петряева. — Железная дорога не работает. Сколько вагонов застряли на линии, не проскочат через наш район!