Василий Шукшин – Там, вдали (страница 63)
— Он больной, из больницы раньше времени выписался.
— Я не знал этого.
— Сделать ничего нельзя. Объясни ему, а то он хлопотать кинется — совсем доконает себя. Написать сперва надо было…
Зазвонил телефон. Начальник взял трубку.
— До свиданья, — зло сказал Петр.
Начальник кивнул.
Ивлев пошел домой.
Фонякин пришел поздно. Печальный.
— Вот так, — сказал он. — Дай умыться. Упал у вас во дворе…
Ивлев налил воды в рукомойник, подал полотенце. Очень хотелось спросить об Ольге — как она? Фонякин будто подслушал его мысли.
— Что о жене-то не спросишь?
— Как она?
— Вы разошлись, оказывается?
«Уеду к чертовой матери из этого города», — решил вдруг Ивлев.
— Я думал, она еще вернется, — сказал он.
Фонякин вздохнул, промолчал.
— Ужинать будете?
— Я бы выпил сейчас от всех этих хороших дел. Можно достать?
— У меня есть.
…Сидели за столом, молчали. Выпили по рюмке — и молчали. Все было ясно.
На улице сеялся поздний осенний дождик. Уныло шуршало за окнами. Далеко-далеко свистели паровозные гудки, навевая грустные мысли.
«Уеду», — думал Петр.
— Ты здешний? — спросил Фонякин.
— Нет.
— Откуда?
— Тоже из Сибири.
— А как сюда попал?
— Служил здесь… Недалеко.
— А родители в Сибири?
— У меня нет их. Померли. Тетка там.
Фонякин еще налил по полрюмке коньяку.
— Неужели нельзя было раньше разогнать эту свору? — тихо спросил он. — Уехали бы куда-нибудь, что ли. Увез бы ее… — Фонякину было горько. И Ивлеву тоже сделалось горько, и досада взяла.
— Послушалась бы она меня!
— Ты муж был! Как же ты мог допустить до этого?
— А как вы, отец, допустили? Что вы с себя-то вину сваливаете?
— Но ты же рядом был…
— Я рядом был! Полторы недели… А вы всю жизнь.
Нехорошо посмотрели друг на друга.
— Мужик называется… Муж! — сердито сказал Фонякин. — Полторы недели с тобой рядом воровали, пили, а ты глазами хлопал. Молокососы, черти.
Какая-то доля правды была в словах Фонякина; от этого стало Петру особенно обидно и горько.
— Не я ее учил пить.
— Кто же, я, что ли?
— Ну и не я!
— Но надо было хоть маленько усилий приложить!.. За любовь-то свою. Надо или нет? — Фонякин повысил голос.
— Надо! — Петр тоже повысил голос. — А вам не надо было?!
Фонякин посмотрел на взъерошенного зятя, потрогал прокуренными пальцами виски.
— Ладно… чего мы тут. Поздно хватились.
Помолчали.
— Сколько ей сулят?
— Года полтора вляпают. Стыд головушкой… Чего не хватало?! Мм… — Фонякин поморщился. Полез за папиросами. — Напиши мне, как тут все будет…
— Я уезжаю тоже…
— Куда?
— Где жил. Не могу больше в этом городе… Видеть его не могу. — Петр тоже закурил.
— Эх, вы, — вздохнул Фонякин. — Молодежь… Всё — сами, сами! Что же у самих-то не получается?
— У вас все получалось?
— Но уж такого… безобразия не было. Захотели — сошлись, пожили неделю, захотели — разошлись. Да вы что?
— Это вы у нее спросите.
— А твоя хата с краю?
— Не хочу говорить про это, — заявил Ивлев. — Все равно ни до чего не договоримся. Я вам одно, вы — другое. Я понимаю: вам тяжело. Мне тоже не легче. А оправдываться перед вами… нет никакого смысла. Давайте спать.
— Спи. Я посижу маленько.
— Ложитесь на кровать, я — на диване.
Фонякин кивнул головой и, уставившись взглядом в стол, остался сидеть.
Рано утром простились.
— Закурим на дорогу, — сказал Фонякин. Сел на свой чемодан. Закурили.
— Может, подождал бы пока уезжать, — посоветовал Фонякин. — Узнать бы, как будет?.. Я бы остался, но… что-то худо мне. Как бы не залечь тут — совсем нехорошо.