Василий Шукшин – Киноповести (страница 140)
– Мурса… Мурса каварил…
Степан покосился на Леонтия, сказал что-то татарину по-татарски. Тот удивленно посмотрел на атамана. Степан кивнул и еще сказал что-то. Татарин заговорил на родном языке.
– Велел сказать мурза, что он помнит Степана Разина еще с той поры, когда он послом проходил с казаками в их землю. Знает мурза про походы Степана и желает ему здоровья…
– Говори дело! – сказал Степан по-татарски. (Дальше они все время говорили по-татарски.) – Читал он письмо наше?
– Читал.
– Ну?.. Мне писал?
– Нет, велел говорить.
– Ну и говори.
– Пять тысяч верных татар… – Татарин показал пятерню.
– Вижу.
– Найдут атамана, где он скажет. Зимой – нет. Летом.
– Весной.
– Ага, весной.
Степан задумался.
– Скажи мурзе: по весне подымусь. Зачем пойду – знаю. Он тоже знает. Пусть к весне готовит своих воинов. Куда прийти, скажу. Пусть слово его будет твердым и верным, как… вот эта сабля. – Степан отстегнул дорогую саблю и отдал татарину. – Пусть помнит меня.
– Карасе, – по-русски сказал татарин.
– Микишка, – позвал Степан одного казака. – Передай Черноярцу: татар накормить, напоить… рухляди надавать и отправить.
– Опять вить нехорошо чинишь, атаман, – сказал с укором Леонтий. – Татарву с собой подбиваешь… А уговор был…
– Ты по-татарски знаешь? – живо спросил Степан.
– Знать-то я не знаю, да ведь не слепой – вижу.
– Отчаянный ты, жилец. Зараз все и увидал! Чего ж ты воеводе астраханскому скажешь?
– Дак вить как чего?.. Чего видал, то и сказать надо.
– Много ль ты видал?
– Купца Макара Ильина с собой повернул, стрельцов зманул. Сотника в воду посадил… Андрея Унковского отодрал. С татарвой сговор чинится…
– Много, жилец. Так не пойдет. Поубавить надо. Ну-ка, кто там? Протяжку жильцу!
К Леонтию бросились четыре казака, повалили. Леонтий отчаянно сопротивлялся, но тщетно. К связанным рукам и ногам его привязали веревки – два длинных конца.
– Степан Тимофеич!.. Батька!..
– Я не батька тебе! Тебе воевода батька!.. Наушник.
Леонтия кинули в воду, завели одну веревку через корму на другой борт, протянули жильца под стругом, вытащили.
– Много ль видал, жилец? – спросил Степан.
– Почесть ничего не видал, атаман. Сотника и стрельцов не видал… Где мне их видать? Я берегом ехал.
– Татар видал?
– Их все видали – царицынцы-то. Не я, другие передадут…
– Кидай, – велел Степан.
Леонтия опять бултыхнули в воду. Протянули под стругом… Леонтий на этот раз изрядно хлебнул воды, долго откашливался.
– Видал татар? – спросил Степан.
– Каких татар? – удивился жилец.
– У меня нагайцы были… Не видал, что ль?
– Никаких нагайцев не видал. Ты откудова взял?
– Где ж ты был, сукин сын, что татар не видал? Кидай!
Леонтия в третий раз протянули под стругом. Вытащили.
– Были татары?
– Были… видал.
– Чего они были?
– Коней сговаривались пригнать.
– Добре. Хватит.
Леонтия развязали.
– Скажи ишшо раз Унковскому: если он будет вперед казакам налоги чинить, одной бородой от меня не отделается.
– Скажу, батька… Он больше не будет.
– В Астрахани скажешь: ушли казаки. Никакого дурна не чинили.
– Чую, батька.
– С богом, Леонтий.
Леонтий убрался со струга.
– Иван, все сделано? – спросил Степан Черноярца. – Подымай: пойдем.
– Пойдем! – весело откликнулся Иван.
– Стрельцы где?
– Они там, у балочки.
Через пять минут Степан во весь опор летел на коне в лагерь стрельцов. За ним едва поспевал Семка-скоморох (Резаный – назвали его казаки).
Подскакали к лагерю.
– Стрельцы! – громко заговорил Степан. – Мы уходим. На Дон. Вам велено до Паншина с нами, потом – назад. Вперед хочу спросить: пойдете? – Степан спрыгнул на землю. – К воеводе? Опять служить псам?! Они будут душить людей русских, кровь нашу пить, а вы – им служить?! – Степан распалился. – Семен, расскажи, какой воевода!
Семка вышел вперед, обращаясь к стрельцам, издал гортанный звук, замотал головой.
– Слыхали?! Вот они, бояры!.. Им, в гробину их мать, не служить надо, а руки-ноги рубить и в воду сажать. Кто дал им такую волю! Долго мы терпеть будем?! Где взять такое терпение? Идите со мной. Метиться будем за братов наших, за лиходейство боярское! – Степан почувствовал приближение приступа изнуряющего гнева, сам осадил себя. Помолчал, сказал негромко: – Пушки не отдам. Струги и припас не отдам. Идите ко мне. Кто не пойдет – догоню потом дорогой и порублю. Думайте. Будете братья мне, будет вам воля!..
Осенней сухой степью в междуречье движется войско Разина.
На тележных передках, связанных попарно оглоблями, везут струги, пушки, паруса; рухлядь, оружие, припас и хворые казаки – не телегах. Пленные идут пешком.
Разин в окружении есаулов и сотников едет несколько в стороне от войска. Верхами.