Василий Шукшин – Киноповести (страница 121)
Егор полез из-за стола. И все тараторил, не давая времени Шуре как-нибудь нежелательно вылететь с языком. Сам Егор, бунтовавший против слов пустых и ничтожных, умел иногда так много трещать и тараторить, что вконец запутывал других – не понимали, что он хочет сказать. Бывало это и от растерянности.
– Ну, как, знакомых встречаешь кого-нибудь? Эх, золотые были денечки!.. Мне эта служба до сих пор во сне снится. Ну, пойдем – чего там тебе передать надо, в машине, что ли, лежит? Пойдем примем пакет от генерала… Расписаться ж надо? Ты сюда рейсовым? Или на перекладных? Пойдем…
Они вышли.
Старик помолчал… И в его крестьянскую голову пришла только такая мысль:
– Это ж сколько они на такси-то прокатывают – от города и обратно? Сколько с километра берут?
– Не знаю, – рассеянно сказала Люба. – Десять копеек.
Она в этом госте почуяла что-то худое.
– Десять копеек. Десять копеек на тридцать шесть верст… Сколько это?
– Ну, тридцать шесть копеек и будет, – сказала старуха.
– Здорово живешь! – воскликнул старик. – Десять верст – это уже рупь. А тридцать шесть – это… три шестьдесят, вот сколь. Три шестьдесят да три шестьдесят – семь двадцать. Семь двадцать – только туда-сюда съездить. А я, бывало, за семь двадцать-то месяц работал.
Люба не выдержала, вылезла тоже из-за стола.
– Чего они там? – сказала она. И пошла из избы.
…Вышла в сени, а сеничная дверь на улицу открыта. И она услышала голос Егора и этого Шуры. И замерла.
– Так передай. Понял? – жестко, зло говорил Егор. – Запомни и передай.
– Я передам… Но ты же знаешь его…
– Я знаю. Он меня тоже знает. Деньги он получил?
– Получил.
– Все. Я вам больше не должен. Будете искать, я на вас всю деревню подниму. – Егор коротко посмеялся. – Не советую.
– Горе… Ты не злись только, я сделаю, как мне велено: если, мол, у него денег нет, дай ему. На.
И Шура, наверно, протянул Егору заготовленные деньги. Егор, наверно, взял их и с силой ударил ими по лицу Шуру – раз, и другой, и третий. И говорил негромко, сквозь зубы:
– Сучонок… Сопляк… Догадался, сучонок!..
Люба грохнула чем-то в сенях. Вышагнула на крыльцо…
Шура стоял, руки по швам, бледный…
Егор протянул ему деньги, сказал негромко, чуть хриплым голосом:
– На. До свидания, Шура. Передавай привет! Все запомнил, что я сказал?
– Запомнил, – сказал Шура. Посмотрел на Егора последним – злым и обещающим – взглядом. И пошел к машине.
– Ну вот! – Егор сел на приступку. Проследил, как машина развернулась… Проводил его глазами и оглянулся на Любу.
Люба стояла над ним.
– Егор… – начала она было.
– Не надо, – сказал Егор. – Это мои старые дела. Долги, так сказать. Больше они сюда не приедут.
– Егор, я боюсь, – призналась Люба.
– Чего? – удивился Егор.
– Я слышала, у вас… когда уходят от них, то…
– Брось! – резко сказал Егор. И еще раз сказал: – Брось. Садись. И никогда больше не говори об этом. Садись… – Егор потянул ее за руку вниз. – Что ты стоишь за спиной, как… Это нехорошо – за спиной стоять, невежливо.
Люба села.
– Ну? – спросил весело Егор. – Что закручинилась, зоренька ясная? Давай-ка споем лучше!
– Господи, до песен мне…
Егор не слушал ее.
– Давай я научу тебя… Хорошая есть одна песня. – И Егор запел:
– Да я ее знаю! – сказала Люба.
– Ну? Ну-ка, поддержи. Давай:
– Егор, – взмолилась Люба, – Христом богом прошу, скажи: они ничего с тобой не сделают?
Егор стиснул зубы и молчал.
– Не злись, Егорушка. Ну, что ты?
И Люба заплакала.
– Как же ты меня-то не можешь понять: ждала я, ждала свое счастье, а возьмут да… Да что же уж я, проклятая, что ли? Мне и порадоваться в жизни нельзя?..
Егор обнял Любу и ладошкой вытер ей слезы.
– Веришь ты мне? – спросил.
– «Веришь», «веришь»… А сам не хочет говорить. Скажи, Егор, я не испугаюсь. Может, мы уедем куда-нибудь…
– О-о!.. – взвыл Егор. – Станешь тут ударником! Нет, я так никогда ударником не стану… честное слово, Люба, я не могу, когда плачут. Не могу!.. Ну сжалься ты надо мной, Любушка.
– Ну, не буду, не буду. Все будет хорошо?
– Все будет хорошо, – четко, раздельно сказал Егор. – Клянусь, чем хочешь… всем дорогим. Давай песню. – И он запел первый:
Люба поддержала, да так тоже хорошо подладилась, так славно. На минуту забылась, успокоилась: