Василий Шишков – Братья (страница 2)
– Брат мой, Иван, он ведь под Каширой служил. Последнее письмо от него в октябре пришло. Уж полгода, как нет никаких известей от него. Может и он где-то здесь проплывает мимо нас, среди этих льдин, а мы не знаем.
– Мама, мама! – Мне захотелось сказать ей что-то доброе, ласковое, но только я не знала как. – Мама, так если дядя Ваня где-то рядом, в Кашире, то он обязательно к нам заедет, как тогда, когда он привез мне деревянную куклу! Помнишь?
Мать на некоторое время прижала меня левой рукой к себе, потом переложила Люсю на левую руку. Малышка после этого притихла.
– Помню, – ответила мать, и тихо добавила
– Дай то Бог. Только вестей от него давно уж нет. А под Каширой было ох как тяжко… Потом мама перекрестилась, перекрестила меня и шепча что-то неслышимое мне, трижды перекрестила ледоход с телами павших бойков, проплывавший у наших ног. – Царство Небесное воинам нашим, которые… Живы! – Полушепотом проговорила она.
Я не могла не поделиться с тобой своими детскими воспоминаниями, но как донести до тебя это сейчас, после всего? Теперь, это сделать практически невозможно, если только… Раньше мне казалось, что я была не права в воспитании твоего отца, была мало требовательна к нему. Я все время хотела, чтобы он стал намного лучше, чем тем, каким он был, когда рос и каким он стал в конце концов теперь, но… Все теперь идет по-другому. Отец твой и мать не разговаривают с тобой уже два года, хотя средства связи сейчас доступны, как никогда. Я вижу, где и как ты живешь. Твоя семья хорошо устроилась за деньги, оставшиеся от твоего деда. Деньги, которые доставались ему тяжелым трудом, на серьезной, ответственной работе. В конце концов, он так и сгорел на своей работе, не завершив задуманные дела на благо своей страны. Я часто укоряла твоего отца в том, что он живет на всем готовеньком, что пользуется тем, чего сам не заработал. Зато теперь вы живете в комфорте, в теплой, уютной, далекой стране. Тебе теперь можно все. Ты позволяешь себе очно и заочно поливать грязью на свою бывшую Родину, на ее народ. Такая вседозволенность, такая легкость чувств, поступков, такая кажущаяся легкость бытия. Но… У тебя уже нет своей Родины, у твоих детей теперь тоже нет Родины. Да, ты сейчас, проедая и пропивая трудовые деньги своего деда, продолжаешь поносить страну, в которой родилась ты, твой муж, твои дети. В конце концов, ты поносишь память своих прадедов, дедов. Пройдет не так уж много времени, ведь человеческая жизнь – одно лишь мгновение, и до тебя, надеюсь, дойдет, что путь твой, – в никуда, но может быть, тогда будет поздно.
Теперь с высоты времени и пространства, мне трудно до тебя что-то донести, но я собираюсь, я буду к тебе приходить. Пусть это будет совсем не просто, но я постараюсь делать это, конечно, далеко не каждую ночь, но… Я постараюсь. Понимаю, что не смогли твои родные отец и мать дать тебе Веру, – это их беда. Они не смогли дать тебе то, что нужно для жизни и главное для будущего, – твоего и твоих детей. Истинную Веру. Веру в свою страну и свой народ. Поэтому, хоть изредка я буду напоминать тебе о твоем прадедушке, участнике той Великой войны, которого ты застала и хорошо знала. Я буду напоминать о бомбежках, под которые он попадал, о боях с немцами, про которые он совсем не любил рассказывать. И еще я постараюсь приходить к тебе любимой рекой твоего отца. Да, когда-нибудь, я внезапно приду к тебе в твоем неспокойном сне ледоходом разлившейся реки Оки, весной сорок второго года. Ты увидишь на льдинах…
Я верю, что все переменится к лучшему, но… Только бы не опоздать!
Дезер
Сегодня Серый пришел раньше обычного и сразу пошел в ванную. Застрял там надолго. Спустя некоторое время я услышала, что он на кухне.
– Странно, почему не заглянул ко мне, – подумала я и, отложив домашку, решила посмотреть: как он там? В эту пятницу у меня было три урока, поэтому я пришла раньше его. Я тихо прошла на кухню, но там было почему-то сильно холодно. Сережка даже не обернулся, когда я зашла. Мне показалось, что он что-то держит у лица и сидит, подозрительно повернувшись спиной, глядя в окно.
– Привет, Сереж. Как дела?
– Нормально, – не оборачиваясь, ответил брат. Судя по его поведению, было ясно, что у него не все нормально. Я резко подошла к подоконнику и увидела, что он придерживает кухонную тряпку у правого глаза. Я потянулась к его правой щеке, но он резко отвернулся в сторону, и я увидела, что он держит что-то в тряпке. Тряпка была влажной и на ней я заметила остатки мокрого, таявшего снега.
– Не дури, что случилось? Ты, что упал?
– Не… Упал не я. – Он открыл окно и, немного прикрывая правой ладонью щеку, левой полез за снегом на подоконнике.
– Сереж… – Я присела на табуретку и постаралась как-то помягче обратиться к брату. – Как ты? Ну, что с тобой?… – Серый продолжал молчать. Закрыв окно, он продолжал держать снег у правой щеки и смотреть во двор. Чтобы разрядить обстановку, я негромко включила радио.
– Тебе картошку погреть? – Я звякнула крышкой сковороды.
– Ну… погрей, – не сразу ответил он. Я достала из холодильника вареную картошку в мундире, стала чистить и резать в сковородку. Мать вчера заранее сварила нам кастрюлю картошки на обед. Картофелины были очень мелкие, предстояло долго возиться с ними. Брат устал держать растаявший снег со льдом у щеки. Он подошел к раковине, чтобы стряхнуть тряпку. Правая щека его горела от снега, промыв тряпку, он вернулся, сел на прежнее место и уставился в окно.
– Да, кто тебя так, – не Пономарь ли? Сереж! … – после пятой очищенной картофелины брат, продолжая смотреть в окно, тихо выдохнул:
– Он.
– Ну, и…?
– Завтра будет отдыхать, – а через некоторое время добавил:
– Молитву пусть бубнит, если сможет.
– И что ты сделал?
– Нос хорошо хрустнул у него. Короче, сломал. Надеюсь, зубы тоже выбил. Кровь ему пустил, как из крана полилось! – зло улыбнулся Сержка.
– Пусть лечится теперь долго, и я до выходных не пойду, – повернулся он ко мне отечной и горящей красной щекой.
– И все-таки… Ты его так за… – собралась я его спросить.
– За что? А за то, что в раздевалке начал выступать: Дезер, дезер дезертир, сынок дезертира! На куртке моей желтым фломастером написал: дезер. Да, еще утром в классе на доске было написано: «Долой дезеров!» Я тогда не сразу сообразил что, то было в мой адрес. Ваську Кривого к себе притянул. Тот подтявкивал, остальные только лыбились, но большинство не обращало внимания. – Я отложила чистку картошки и невольно спросила брата:
– Откуда они узнали про… Откуда?! – воскликнула я.
– А мне, откуда знать? Откуда?! Вот, только один удар пропустил. – Сергей ненадолго оторвал тряпку от правой щеки. – А так, хорошо я его вырубил. Да, не знаю, откуда разнюхал этот сплетник…
– Может сама Мымра что-то брякнула? Она ко мне на той неделе приставала, на перемене, когда одни в классе остались. Все спрашивала: были ли звонки последнее время от отца или, может вести какие-нибудь, а потом, вдруг так и говорит: «А может он сбежал?».
– Ее какое собачье дело? – Сергей снова приоткрыл окно и потянулся за снегом, но подоконник на уличной стороне был уже весь очищен. Отложив ножик, я собиралась спросить его, кто из старших видел драку, хотела спросить про побитого Пономаря – как он, но в это время хлопнула дверь. За разговором мы не расслышали, как пришла мать. Она почему-то закрылась в комнате. Мы переглянулись с братом, и я не вытерпела:
– Наверно что-то не так!…
– Она вчера мне говорила, что хочет пойти в этот комат, собиралась отпроситься с работы. – Брат, смочив тряпку в холодной воде, снова начал прикладывать ее к щеке, повернувшись к окну. Я взялась было за ножик, чтобы дочистить картошку, но в это время раздался сильный стон, потом еще. После этого до нас донеслись какие-то непонятные звуки. Вскоре мы тихо подошли к двери комнаты родителей. Мы услышали, как мама с каким-то свистом втягивает в себя воздух, потом послышались какие-то непонятные, вздрагивающие звуки, больше похожие на сдавленный кашель с чиханием.
– Рыдает, – прошептал мне на ухо Сережа, – в подушку.
– За что?! – Услышали мы приглушенный вскрик. – За что?! Двое детей, несовершеннолетних, ему далеко за сорок… За что?! – и снова послышались сдавленные всхлипы. – Что я теперь? Что мы теперь? Они четыре месяца считали его дезертиром! … Заплатили три копейки, а весь год шиш соси?… За что?! – Мы переглянулись с братом. Рядом с дверью послышалось сопение. Мы немного отошли, дверь распахнулась. Вышла мать с растрепанными волосами, в уличных сапогах и зимней одежде. Пошатываясь, она неловко оперлась о стену и прохрипела:
– Дети… – Мы оба обняли мать. Она, вздрагивая, тихо проговорила:
– У вас больше нет папы. Четыре месяца считали его дезертиром, а сегодня, отстояла очередь в этом комате и мне сказали, что он погиб. Геройски погиб. Я не слышала ничего про компенсации, про награды… Зачем они? За что-о?! – Мама медленно, сползая по стене, опустилась на пол и громко зарыдала.
Братья
Мать наклонилась, чтобы поднять с пола тяжелый чугун, заполненный овощами, но, приподняв его на небольшую высоту, не удержала, уронила, охнула и присела на корточки.
– Вже не можу чавун тягты. Важко… – тихо проговорила она.